В сценарии «1905 год» единственным эпизодом с человечным исходом противостояния сил был как раз конец второй части:
«129. Броненосец спит.
130. Приближение эскадры.
131. Тревога на „Потёмкине“. Боевая готовность.
132. Встреча с эскадрой. Наведенные друг на друга дула пушек.
133. Момент страшного напряжения.
134. Эскадра проходит медленно мимо.
135. Взрыв общего ура. Эскадра приветствует „Потёмкина“»[114].
Эти семь номеров Эйзенштейн разработал в Одессе в целый пятый акт «Потёмкина». Два последних номера определили финал фильма.
Такое завершение вызывало у некоторых категорий зрителей, как выяснилось после премьеры в прокате, претензии к режиссеру.
Один из упреков состоял в «недоумении» педантов: они уличали Эйзенштейна в нарушении исторической правды. А где же настоящий конец бунта потёмкинцев? Где их вынужденная капитуляция в румынском порту Констанца? Где рассеяние восставшей команды, выдача большинства матросов царскому правительству, казнь Матюшенко, руководившего бунтом?
Эйзенштейн не стал оправдываться – наоборот, он объяснял, почему при преображении сценария «1905 год» в «Броненосец» даже не предполагался «исторически правдоподобный» финал фильма.
Написанная в начале 1926 года статья «Констанца (Куда уходит „Броненосец Потёмкин“)» начиналась решительным заявлением:
«Куда же уходит „Потёмкин“? Вот вопрос, который ставится очень многими зрителями. Встретились, „помахали“, прошли, но куда же пошли?
Это, конечно, не только обывательское любопытство или рабочая любознательность – берущие верх над осознанием величия общественного значения факта, что адмиральская эскадра не стреляла.
И после этого максимума мыслимой в тех условиях революционности ставить „Потёмкина“ – морального победителя пушек царизма – в обстановку дорассказывания анекдота, правда, величественного и трагического, о „корабле-скитальце“ есть все-таки снижение величия этого факта»[115].
Не только «фактическая история», но привычная «драматургическая логика» – нарастающее напряжение взаимной жестокости (попытка «показательной» казни матросов на юте – беспощадная расправа команды с офицерами – массовый расстрел на Одесской лестнице…) – как будто требовали в пятом акте трагедийной развязки, обличающей царский режим. Эйзенштейн предпочел завершить фильм моментом радостного братания.
Уже в этом счастливый финал «Потёмкина» принципиально отличается от привычного для кино хеппи-энда: он достигнут
Эйзенштейн уравнивает моральную победу восставших «над пушками царизма» и «величие общественного значения факта, что адмиральская эскадра не стреляла». Тут не столь уж важно, какими соображениями в реальности руководствовались «адмиралы», дважды пропустившие мятежный корабль без единого выстрела, – важно было, что в тот исторический момент
Мы вернемся позже к этой стороне финальной ситуации. Сейчас обратим внимание на другой ее аспект.
Наглядным ответом на вопрос, что же «случилось дальше», – ответом не локальным («фактическим»), не фабульным («анекдотическим»), а историческим – было празднование 20-летия революции 1905 года в Большом театре. И неслучайно в статье «О строении вещей» дважды повторено одно слово:
Вероятно, именно ради такого
Этой части замысла не суждено было реализоваться. Но оказалось, что и без эффектного аттракциона, просто самим фактом показа фильма на юбилее в Большом театре прочитался образ «победной эстафеты», соединившей не только две эпохи, но также историческую картину революции на экране и факт празднования ее юбилея двадцать лет спустя[116].
