«По замыслу режиссуры последний кадр фильма – наезжающий нос броненосца – должен был разрезать. поверхность экрана: экран должен был разрываться надвое и открывать за собой реальное мемориальное торжественное заседание реальных людей – участников событий 1905 года.
Этим приемом „Потёмкин“ завершил бы серию аналогичных случаев прошлого.
Когда-то, как мне позже рассказывал Казимир Малевич, таким же образом разрывался занавес, открывая первый спектакль „будетлянцев“ – русских футуристов – в театре на Офицерской улице. Но здесь это не было увенчанием целого зрелища и логическим завершением его; здесь это не было выражением внутреннего пафоса, а скорее очередным битьем посуды и не более чем очередной „пощечиной общественному вкусу“…
На совсем ином большом подъеме общественного пафоса раздирался в совсем иную дату – в памятное 14 июля 1789 года – газовый занавес, отделявший зрителей от актеров в парижском театрике „Des Delassements comiques“.
В своей ненасытной борьбе против популярных (народных) театров „Комеди Франсез“ добилась у правительства того, чтобы для этого театра, где директором был Планше-Валкур (Рlаncher-Valcour), были бы восстановлены все притеснения, какие имела право налагать, согласно своим привилегиям, „Комеди“ на маленькие театры: запрещение актерам говорить, запрещение показывать одновременно на театре больше трех актеров сразу. К этому было прибавлено еще дикое и нелепое обязательное условие отделять актеров от зрителя… постоянно газовой завесой из тюля.
14 июля весть о взятии Бастилии доходит до Планше-Валкура, и он в порыве истинного пафоса пробивает кулаком тюлевый занавес, разрывает его надвое с возгласом: „Да здравствует свобода!“. 13 января 1791 года революционное правительство декретирует свободу театров. ‹…›
И, наконец, сюда же можно отнести и наиболее известный в литературе случай патетического взрыва, сопровождавшегося раздиром завесы – завесы храма в момент свершения трагедии на Голгофе.
Разношерстные у „Потёмкина“ предки!
И трудно сказать, какие из этих ассоциаций и воспоминаний способствовали оформлению моего замысла, который сам, однако, был чистым выражением того же пафоса, в состоянии которого зажигался, осуществлялся и монтажно завершался этот фильм».
К этому пассажу Эйзенштейн сделал сноску:
«По „техническим причинам“ этот последний мазок (размахом во весь занавес сцены Большого театра), конечно, в конце концов осуществить не удалось. И за „Потёмкиным“ осталась только слава первого в истории кинофильма, „вломившегося“ в неприступную цитадель Большого академического театра СССР»[111].
