Меня давно интересовало, почему среди множества дошедших до нас эскизов, сделанных Эйзенштейном к фильму, нет ни одного к этому кадру. Кажется, он зарисовал его лишь post factum, в 1946–1947 году, в заметках pro domo sua (для себя самого).
К счастью, сохранились не только эскизы режиссера. До нас дошли рукописи подготовительных и рабочих материалов, планы и варианты сценария, выписки из книг, срезки снятых, но не вошедших в фильм кадров, фотографии со съемочной площадки… Их сопоставление позволяет утверждать: ставшее классическим изображение родилось как импровизация, которой предшествовала сложная эволюция замысла. Сергею Михайловичу пришлось не раз пересматривать сценарное решение и режиссерскую трактовку эпизода, прежде чем этот кадр был снят. Менялись все компоненты будущего зрелища: состав персонажей и характер их действий, костюм и грим Николая Черкасова, игравшего Ивана, жесты актера и ракурсы съемок, мизансцены и реквизит. Дошло до пересъемки почти всего материала «Крестного хода», прежде чем Эйзенштейн придумал «формульный» кадр и его композиция появилась в видоискателе съемочной камеры Эдуарда Казимировича Тиссэ.
Во всех историях царствования Ивана IV рассказывается о его внезапном тайном отъезде из Москвы в Александрову слободу и об учреждении там опричнины. Историки по-разному описывают и оценивают исходные мотивы и последствия неординарного решения Ивана. И почти все сходятся на том, что спровоцированный им крестный ход, якобы умоливший грозного царя вернуться в стольный град, был одним из самых хитрых, коварных, рискованных, однако как будто достигших цели маневров на пути самодержца к безграничной власти. О нем практически умолчал, кажется, только один историк – Роберт Юрьевич Виппер, автор апологетической книги «Иван Грозный», которая впервые была издана в 1922 году. Через 17 лет именно ее оценил Сталин как «верную по концепции». По мнению вождя, Виппер опроверг «клевету буржуазных историков» на Ивана IV и правильно представил его как мудрого, дальновидного предшественника «прогрессивного царя-реформатора» Петра I[137].
Глава Комитета по делам кинематографии Иван Григорьевич Большаков, передавая Эйзенштейну желание (по сути, поручение) Сталина увидеть в его постановке фильм об Иване Грозном, несомненно, дал понять: трактовка личности и деяний царя в книге Виппера обрела статус государственной идеологической установки, в соответствии с ней историки и деятели искусств должны будут представлять теперь народу образ грозного царя как
Нетрудно представить себе реакцию Эйзенштейна на одно имя историка. Почти весь предшествующий 1939 год он добивался постановки фильма о деле Бейлиса, опозорившем в 1913 году Россию в глазах цивилизованного мира, и в том позорном процессе обвинителем от имени государства выступал Отто Юрьевич Виппер, родной брат историка. Тридцать первого декабря 1940 года Сергей Михайлович и сценарист Лев Шейнин написали письмо в ЦК ВКП(б), пытаясь получить разрешение на эту тему, хотя оба понимали, что заявка выглядит более чем несвоевременно как в контексте фальсифицированных судилищ над «врагами народа» в СССР, так и в обстановке пакта с гитлеровской Германией. Одиннадцатого января 1941 года на письмо ответил телефонным звонком один из главных идеологов страны. Эйзенштейн записал на копии письма: «Позвонил тов. Жданов и сказал, что эта тематика сейчас не представляет интереса. На вопрос „А что представляет?“ ответил, что с удовольствием встретится поговорить, для этого чтобы я звонил 14. I.41»[138].
И вот ирония Судьбы, или, возможно, гримаса Истории! Вместо фильма о том, что тихий киевский еврей-конторщик Бейлис не был виновен в мифическом «ритуальном жертвоприношении христианского подростка», Эйзенштейну предлагают участвовать в реабилитации царя, на совести которого кровь неисчислимых жертв его православных подданных, не говоря уже об инородцах и иноверцах сопредельных государств.
Эйзенштейн пообещал Большакову дать ответ на предложение недели через две – под предлогом необходимости познакомиться с материалом. Он не ограничился, конечно, установочным сочинением Виппера, а день за днем обстоятельно изучал книги о правлении Ивана IV – от переписки царя с князем Курбским и свидетельств о России того времени, оставленных современниками-иностранцами, до трудов крупнейших историков, изучавших летописи, документы, предания. Практически все они сходились на том, что это царствование было одной из самых трагических эпох в истории страны.
