Николай Михайлович Карамзин, который взялся за «Историю государства Российского» ради «наставления царям», ныне живущим и будущим, с тщанием ответственного ученого и талантом незаурядного писателя создал образ государя-тирана как предупреждение о губительности подобных методов правления. Описание эпохи Ивана IV заняло почти два тома. В заключительной главе Карамзин четко определил смысл и цель своего труда:
«Жизнь тирана есть бедствие для человечества, но его история всегда полезна для государей и народов: вселять омерзение к злу есть вселять любовь к добродетели – и слава времени, когда вооруженный истиною дееписатель может, в правлении самодержавном, выставить на позор такого властителя, да не будет уже впредь ему подобных!»[139]
Соблазнительно думать, что нравственная установка великого историка сыграла свою роль в согласии Эйзенштейна ставить фильм об Иване Грозном. Ведь недавно, в том же 1940 году, он обдумывал еще один фильм – «Любовь поэта»: внешне – о «потаенной любви» Пушкина к жене Карамзина (по гипотезе Ю. Н. Тынянова)[140]. Но по сути это был фильм о судьбе Поэта в России и о дуэли Пушкина не столько с Дантесом, сколько с царем и его раболепным двором. Эйзенштейн не мог не заметить слова Пушкина в защиту Карамзина от нападок «молодых вольнодумцев»:
«…Несколько отдельных размышлений в пользу самодержавия, красноречиво опровергнутые верным рассказом событий, казались им верхом варварства и унижения. Они забывали, что Карамзин печатал „Историю“ свою в России; что государь, освободив его от цензуры, сим знаком доверенности налагал некоторым образом на Карамзина обязанность всевозможной скромности и умеренности. Он рассказывал со всею верностию историка, он везде ссылался на источники – чего же более было требовать от него? Повторяю, что „История государства Российского“ есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека»[141].
Разработкам фильма о Пушкине предшествовал иной замысел. В мае 1940 года Эйзенштейн рисунками представил себе, как может выглядеть на экране монолог «Достиг я высшей власти» – покаяние Бориса Годунова в Успенском соборе Кремля. Судьба вплотную подвела режиссера к проблематике мук совести преступного царя – вне всякой зависимости от заказа Сталина. Придуманный поначалу для экранизации всей трагедии, эпизод покаяния Бориса был вскоре переосмыслен в кульминацию фильма о судьбе самого Пушкина. Как мы знаем теперь, эта раскадровка монолога тематически и стилистически определила будущий фильм о царе Иване IV[142].
В январе 1941-го на столе Эйзенштейна лежали, кроме XI и XII томов «Истории» Карамзина, академические труды Сергея Михайловича Соловьёва по истории России, которые в СССР тоже считались устаревшими. Он внимательно читал также книги и статьи об Иване IV, в советское время признанные «идеологически чуждыми»: работы славянофилов Александра Николаевича Пыпина и Константина Сергеевича Аксакова, сочинения монархистов Николая Герасимовича Устрялова и Александра Дмитриевича Нечволодова, исследование психолога Павла Ивановича Ковалевского «Иоанн Грозный и его душевное состояние», литературный портрет Казимира Валишевского, трагедию Алексея Константиновича Толстого «Смерть Иоанна Грозного», «историческую хронику» Александра Ивановича Сумбатова-Южина… Наиболее близок Эйзенштейну, судя по цитатам и по ссылкам, оказался «Курс русской истории» Василия Осиповича Ключевского[143].
Выявление исторических трактовок, политических мотивов, реминисценций из разных искусств, которые так или иначе отозвались в сценарии и фильме Эйзенштейна, – задача специального и очень увлекательного исследования. Здесь нам понадобятся лишь отдельные выписки, иногда обширные, из нескольких книг по истории царствования Ивана IV, чтобы понять, как и зачем режиссер в своем фильме преобразил исторические факты в драматургические и аудиовизуальные образы, необходимые его замыслу.
