И в который раз, к перу феникса воззвав, неуловимо трепетно расправив крылья гения красоты словесной, посмею отблески красот прекраснейших на бумаге белоснежной созидать, ведь сердце детское не умеет лгать. А глаза с лихвой выдадут правдиво, что душа в себе хранит, то, что от очей она украдкой сохранила, что столь искусно в душах воздыхателей таит. И вот в зените замысла восходит мысль рассветная всего одна – прекрасно то, что мы зрением и слепотою не различаем и прекрасно то, что созерцаем наяву. Духом проникните в глубины человека. Известно, что создан он в последний Сотворенья день, но без окончанья не бывает книга, без эпитафии идею смысла в трактате трудно различить, как впрочем, и важны последние изречения поэта. Поэтические строфы те куда милее тех томов толстенных, потому и человек выше всей Вселенной и свободу он имеет, распоряжается роковой судьбой или подобно статуе одеревенелой в одночасье старостью немеет, и знаний полон он, ум его подобен книге полной мудрости и умозрений. Но если закрыты вы, то для чего вам думы тягостные нужны? Отворите переплет на странице верной и читатель невольно ваши знания прочтет.
Помимо прочего, человек высвобождает добротою состраданье, раз руки нежные тянутся помочь с заботой, её голос музыкальный ласкает слух, красота её подобна божеству – таков (я ведаю) великий замысел Творца. Создатель всего сущего образом таким милость всевластно употребил, посему вы исключительно красивы, тела ваши изящностью стройны, а души весьма таинственны, светлы. И спрашиваем мы, взирая вглубь себя, иль вглядываясь в непроницаемые Небеса, кто, кто же ты? Позволь, отвечу робко – Ты человек, ты творенье Божье, по единому образу и подобью Духа, ты Им сотворена. Иль сей тайны мирозданья, нам никогда всецело не познать? Лишь чувствием сердечным нам отворятся врата загадочных высот.
И вот умирает человек в молитвословии предсмертном, вспомнит ли он тогда суету пустую? Он будет видеть образ девы ангельский влекущий, видение любимой предстанет аурой эфира, бледно личико её в обрамлении светло-золотистых локонов волос воззрит столь милосердно, столь невинно, тоненькие прядки колышутся упрямо, чуть закрученные на концах радуют игриво, глаза её с лазурью темной сияют чистотой. Еще он вспомнит две маленькие родинки на её чувственной нижней губе, которые однажды коснулись до его щеки, кожи матовой белизну и запах рая поутру. С сим образом и я уйду, познав в той деве всего мира красоту.
Или обуздав чувственный порыв, в дыханье секунд последних, передо мной она предстанет лучезарно светлооко. Вся та деятельная доброта и нежность дорогая, верность неотступная, родная теплота, хранящая эдемское блаженство её душа, дух единый непорочный. В ней я святость сердцем прочитал, о которой трепетно в тишине писал, и снисхожденье посему снискал, но так богиню и не познал. Терпенье или всесожженье – выбор дан, так избери мгновенье красоты на лоне смерти. Еще останутся разветвленные пути, не всё утеряно безвозвратно, помни, жизнь отныне начнется новая, там благ хранительница ожидает впереди. Но неужели мы срок имеем разный, неужели ты обречена лицезреть смерть мою, или страшно и помыслить, я увижу твою кончину, когда буду всеми фибрами души сопереживать утрату неповторимой?
Боже, я молю, пусть наши влюбленные сердца, остановятся в одно мимолетное мгновенье, в единую секунду, пусть ощутит она мой вдох последний трепетанный, вдыхаемый мною воздух наполнит легкие её. Надежда о вечной жизни до самого конца земных скитаний в нас не умрет, пускай сейчас не вместе мы, Господь, Ты вездесущ, так не разлучи, нетленной жизнью нас соедини. И смертью, прошу, сердца влюбленные не разлучай.
О сколько мне еще болезненно безумием стенать, сколько слез предстоит в печали незапамятной и в радости ускользающей безвольно источать? И сколько бумаги необходимо исписать, дабы что-нибудь, хотя бы малую крупицу мирозданья осознать? Сколько нужно света, чтобы тьму пороков отогнать? Ведомо, всего один. Видимо, дева, всего одна.
И я порхаю на хрупких крыльях к тому светочу пламенеющему, неудержимой поступью лечу, приближаясь близко-близко, я опаляюсь, и восвояси возвращаюсь. Ведь я всего лишь дерзновенный малый мотылек.
Предрекая непомерность чувств высоких, самозабвенность оков земных, восхитим планомерность действ и скоропостижность снедаемых пороком мыслей, исторгнем очередное повествованье, в коем сокрыто многочисленно страданье. От пресыщенности ли нас сотрясают боли, иль непотребный страх потерь душит наши детские мечтанья? Но если нечего терять, тогда от недостатка, в слезном покаянии станем к Небу мы взывать, где кроется зарожденье скорое паденье дождей унынья, и кто создатель пыток тех? Мы сами. Ведь отношенье наше определяет количество шипов и тугость вокруг сердца сжимающих тисков, посему в каждом страданье, возможно, определить причину, всё в счастье нам, не исключено, но распознать благие завершенья, увы, порою не по силам нам.
