Любовь моя, подруга верная страданью, гляди на единственного мужа своего, гения несравненного в творенье. Шрамы сердца моего уж не источают жизненную влагу цвета спелого плода, высохли выпуклые вены, ведь я так долго меланхолически грустил. Когда ты печалилась сидя одиноко у окна, когда строки таинственные ты писала, я строфы возвышенные рукописные творил. Когда ты глядела в пасмурные небеса, я также изображал на холсте, на поверхности картины те причудливые облака. Когда скользила по личику твоему робкая слеза умиленья, я упивался захлебываясь собственными слезами. Ты радовалась, и я украдкой улыбался. Так жили мы, так живы и сейчас. И чувства все мои восторженны в стократ, и сердце потому в груди умиротворенно бьется. Не цельная обитель воздыханий, лишь половинка, увы, и жаль, не соединиться ей с другой любимой частью. Отныне, я отпускаю тебя к счастью.
Устремленность чувств изгладится порывом тайного творенья, раскрывая азы малого смиренья, сломленный душою отверженный творец, от груза ветхого любви укоров преломленья, на колени в судороге любовной ниц падет, не вынесут очей зеницы очередное наводненье вод морских, иль вытерпят стихии чувств. О, сколько предстоит высвободить псалмов гнетущих в открытии собственных несовершенств, обрывков жизни в череде добродетелей и злодейств. Сколько минет лет, прежде чем сомкнуться члены тела и души в буйстве ветра вихрей мысли, дабы прекратить сносить крыши рассудка и разума картонные дома, дерева мудрости вырывать с корнями? Покуда в жилах стынет кровь, и девы облик будоражит воображенье.
Безответна любовь страдальца, но помни на всякий день, когда поранишь пальчик ты ненастно, я ветерком подую, боль расступится и ранка заживет. Когда книгу любимую ты в упоении раскроешь, я буду новую посвящать тебе. Когда молиться станешь ты, я на коленях взмолюсь утробно, челом припадая к божественным стопам. И никогда не забывай заповедь мою – покуда я живу, ты не умрешь, покуда ты жива, я не познаю смерть. Чрез расстоянья дальние мы всё же вместе, схожи наши чувства, мысли иль сотворенье грешных, чаще праведных десниц. Но противоположны в то же время, мы не имеем схожесть лиц, ладошки твои бархатны, до коих не коснулся я, а мои костлявы и грубы, в очах твоих мерцает свет, а мои с рассветом юности давным-давно уж потускнели, различны наши интересы и мечты. Вы спросите – что связывает вас? Позвольте, я отвечу – представьте солнце и лучи, что светят ярко и, безусловно, бледно, однако без них мир погрузился бы во тьму, потому неизъяснимо творчества воли повеленья. Нас объединяет слово, что сердцем я когда-то произнес. Смятенье в жизни наши одной лишь каплей навеки внес. Ту духа материю любовью привычно величать.
Я смотрю на тебя словно на прекрасное отражение себя.
Окончательно разучившись убеждать, добровольно оставляю тяжкий труд сравненья, разве мои творенья смогут описать шедевры Бога, то не по силам им, да и сами слова, речь, культура, не мною сотворены, я созерцатель лишь, весьма докучный почитатель. Как впрочем, и ты уважаемый читатель. И посему каждая попытка станется ныне новой пыткой. Но пускай неразделенная любовь зиждется во мне ничтожным зернышком нетленья, пускай не потухнет пламя благодатного огня, что не опаляет сильно, лишь с надеждой согревает. Мгновенье взгляда – и любовное то семя посажено во мне, должно ему прорости, если поливать и сдабривать вниманьем. Оно могло в безвозвратности засохнуть, но однажды обратилась с добротою в гласе и с нежным взглядом ты ко мне, и скорлупа раскрылась, созрело семя сердечной теплотой своею, голосом даровала ты надежду, а очами ты вернула веру, и любви семя проросло. И поныне живет во мне крохотный, кроткий и застенчивый цветок, не страшны ему сомненья и соблазны, временами кажется вот-вот, засохнет и умрет, но вопреки пророчествам, он живет, ведь всякий любящий вечность однажды обретет.
Когда во сне ты прибываешь в сказке, я наяву различаю чудеса. Когда я на грани между жизнью и смертью, мысль одну высвобождаю в эфирное пространство – “Я люблю…” – и ты услышишь, ты поймешь слова того кто уже не дышит и сердце коего раскололось и более величаво не вострепещет.
Помните потомки – я летел на свет, чем ближе, тем страшнее я сгорал, чем отчетливее видел красоту, тем сильнее вдохновлялся, чем явственнее праведности и святости я внимал, тем греховнее себя я находил, чем более теплоту я ощущал, тем вдохновеннее творил. Я устремлялся к истоку благого света, унося душу ближе к светочу тому, затем еще, ближе-ближе, взмахи крыльев норовят упасть, но превозмогая боль, лечу, и вот светоч стал настолько ярок, что сердце плавится, руки дрожат, седеют волосы мои, редеют мысли, не превозмочь страданья те. Почти сгораючи дотла я зависаю в воздухе в шаге от небесного огонька…. Вот, моя мечта. Но умереть от ожогов не позволяет мне любовь. Раны заживут, и мотылек в былом величье гения воспрянет вновь.
