Страдания следуют нашему рождению. Мы являемся в этот мир младенцами, и испытываем нервные сильнейшие потрясения, ощущаем всплески пережитков той чудовищной боли отделения человека от Бога Творца, и по милости Его, мы не помним те муки рождения. Ибо если бы сохранилось то событие в памятной душе нашей, то не смогли бы мы пережить столь первые и тягостные мучения. И отныне мы проецируем тот день рождения своего на взрослые лета, подсознательно ищем утешение, радость, общее внимание, заботу близких, чтобы отголоски тех испытаний столь явственно не напоминали нам о себе. Ибо когда-то сотворенный человек обладал бессмертием и бесстрастием, но сокрушив мир грехопадением, обрек потомков своих на муки болезненных родов и на муки рождения. Обрек на труд, отнимающий все силы телесные и труд умственный творческий, дабы поддерживать в себе дух. Обрек на вину перед всей Вселенной и Богом, потому принужден душевно являть слезное покаяние свое, как новорожденный ребенок при первом плаче.
Вот явился миру Спаситель, и Он собрал мир по осколку, научил нас созидать мироустройство духа, показал житием своим, сколько впереди ступеней, ведущих в Царство Небесное. Он понес боль и страдание на кресте, дабы мы спаслись ценою великой и непостижимой. Он научил нас совершенной нравственности. И обрели мы Утешителя.
Минули тысячелетия. Но человек по-прежнему безудержно рыдает и причитает. Поглощенный унынием, он царапает щеки слезами скорби. Бродит по земле, приклонив главу свою посыпанную пеплом. Затем вздымает очи свои, и видит людей, они красивы, они Божьи творения, их сердца любовью бьются, чистой и одухотворенной, и с надеждой они просыпаются, отворив веки, начинают новый день с молитвы, веруя в лучшее, следуя благоверным указаниям тайного жизненного пути своего. Мы все картины великого Художника. Мы все бесценны, мы все в разной, но в искусной технике написаны и не существует, ни одного помятого рисунка. Мы висим шедеврами в музее на специально приготовленных нам крючках, порою падаем, и всё также твердим нелепо – неужели нас кто-то нарисовал или мы создались сами. И к картине иногда подходит Светлый Смотритель и говорит – “Отрадно ты понесла сюжет, написанный и заключенный в тебе Создателем, и ныне будешь радовать Бога во славе небесного храма Его”.
Труден путь того, кто не взял с собою в дорогу ни сумы, ни еды, лишь в одной одежде он, имея в имуществе лишь Слово.
Детство оканчивается тогда, когда мы понимаем, что жизнь имеет предел. Потому уподобляйтесь малым сим, явитесь миру в душеспасительной радости и в непорочности воззрений.
Седовласое старчество приближает к потаенной мудрости, или мудрование ускоряет старость. Однажды, дряхлыми усталыми руками мы возьмем бережно фоторамку, в которой заключен фотоснимок, там ветхость не повредила красоте, ведь глаза любящего мужа всегда юны. Порою, мы самолюбиво или самоотреченно не дорожим мимолетным видением. И потому с чувством утраты поставим обратно на полку отпечаток прекрасного образа на дряхлеющей бумаге. И с умиротворением успокоим безвременное негодование, ведь все усопшие вновь молоды и красивы, пребывают в возрасте Христа Спасителя, в благодати вышней. И я, может быть, сомкнув уста, зная истину святую, не прокричу слова обиды за уход дорогих мне людей.
Сердце словно пронзает шпага, замирая в ожиданье. Смерть ли это или еще не конец? В предвкушении вопрошаемого приговора, остановится ли больное сердце или же нет? Кто ответит, и как выглядит Ангел смерти. Почувствую ли, увижу ли, – вот трагедия человека и милость человеку, я не ведаю когда приму исход. Лишь когда опустеет сердце, не останется больше сил, еще секунды душа будет в теле, приготавливаясь к переходу в вечность. Но плоть и дух некогда были едины, значит не вообразить, как невыносимо больно будет им прощаться, разлучаться до воскресного воссоединения. И возникнет мысль одна лишь – мысль прощенья.
И верю я – глаза твои никогда не погаснут, я не позволю свершиться тому, пускай раньше срока я умру. Живи и радуйся, об одном тебя любимая прошу!
О как тонки сплетенья душ, о как немыслимы Божьи произволенья, о как хрупки сердца влюбленных!
Пускай романтик, будучи наивным, прольет не одну слезу, не одну стопку бумаги чернилами испишет. Он вопреки смерти дышит и сверчков стрекотание в ночи заунывно слышит, пускай погибнет он бесславно, хватаясь страдальчески за грудь впалую свою. Фотографию любимой с полки трепетно он достанет, взглянет, и тот образ девы его немедля успокоит. И в молодых годах посреди своих творений испустит дух бессмертный. Оставит пару строф, когда любовь его была сотворена без слов. Так умирает каждый, кто для мира мертв давно, сотрясая мирозданье чувством непонятным, но достойно светлым. Он воссияет гением пуще многих. Иссохнут вскоре слезы, и пред романтиком предстанет Ангел, камни драгоценные покажет и скажет – “Слезы обратились в дивные алмазы. Сей сокровища твои, так будь покоен, прими их в утешенье”.
Ведь плачь счастью не воссоздать.
Слезы искренны всегда, если то печального счастья слезы.
