Интернат был довольно симпатичный, с геранями у дверей и скверно нарисованными воздушными шариками на стене в холле. Но все равно Эндрю терзало чувство вины за то, что он отдал туда дочь. Врачи предполагали, что, возможно, мозг пострадал за то время, пока она лежала на искусственной вентиляции легких, но точно ничего сказать не могли. Ему была почти невыносима мысль о том, как в прошлом году, когда Адам заметил, что Кирсти больна и ее повезли в больницу; его жег стыд оттого, что он сам этого не замечал. Нехватка аппаратов искусственной вентиляции легких, усталые и ошалелые медицинские работники с глубокими следами от масок на лицах. Решения, которые нужно было принимать, осторожные объяснения, суть которых заключалась в том, что Кирсти – не приоритет. Если реанимация переполнена и обычному человеку, например, молодому и сильному или семейному, искусственная вентиляция легких нужнее, ему окажут предпочтение перед Кирсти. И даже если найдется свободный аппарат, ей может не хватить сил, чтобы выжить. Это тяжелая процедура, а она не поймет, что происходит, и будет сопротивляться. Беспросветность, страх перед необходимостью оценивать ее жизнь подобным образом, понимание, что, несмотря на его боль и гнев, у больницы нет выбора. Другой надежды на помощь не было. Даже Оливия была настолько потрясена, что прервала свое вечное молчание и появилась в новостях собственного канала с гневной критикой государственной политики и нехватки средств, обрекавшей инвалидов на смерть. Она и сейчас продолжала работать в инициативной группе.
Каким-то образом Кирсти пережила эти ужасные две недели. Да, она, похоже, забыла некоторые знаки, которые выучила раньше. Да, им было трудно ухаживать за ней самим. Да, редкие семьи оставляют дома взрослых инвалидов с таким уровнем потребностей в уходе. Интернат казался лучшим выходом, хотя Эндрю и тревожили вспышки коронавируса, пронесшиеся по подобным учреждениям в 2020 году. Так он и объяснил Кейт, сам не понимая, почему чувствует себя виноватым. В конце концов, Кейт бросила их и не имеет права осуждать его выбор. Теперь Кирсти живет там, где есть люди, присматривающие за ней, развивающие ее, не отвергающие ее и не плачущие над ней, потому что они получают деньги за то, что родители делают ради любви. Насколько проще сохранять бодрость духа, надеяться на лучший исход для человека, когда он не приходится родней. И вот таким образом Эндрю вдруг снова стал хозяином собственной жизни. Адам вырос и уехал. Кирсти обеспечен уход. Остались только он и Оливия, и он больше не нуждался в том, чтобы она присматривала за ним и за детьми. Но это не означало, что он не нуждался в ней. Вовсе не означало. Ну и дела…
Они уже почти приехали. Он заметил, как напряглась Кейт при виде знакомого съезда с шоссе М25. Он почти слышал ее мысли, словно по радио – ощущение нереальности возвращения к жизни, которую она так решительно и бесповоротно бросила. Он покосился на Адама, хмуро глядевшего в окно, и подумал, что будет с ним и Делией. «С детьми», как их называла Оливия. Словно они принадлежали им обоим. Было больно осознавать, что Адам не обратился к нему за помощью в вопросе беременности Делии и предпочел бросившую его мать, но в каком-то смысле он понимал решение сына. Он был не из тех людей, к кому обращаются, когда нужно что-то сделать. И все же он был здесь и пытался действовать.
Адам откашлялся, чтобы нарушить молчание в машине. Никто не произнес ни слова с самого отъезда из Лондона, и неудивительно, потому что все, казалось, увязли в ночном кошмаре: его отец и мать и ее новый муж, которого Адам скрепя сердце признал достаточно крутым для старика – дорогие часы, модная одежда. Но он никак не мог прекратить думать о Делии.
– Ливви ведь должна знать, где она? Верно?
Он не знал точно, к кому обращается, но ответил отец. Выглядел он так, будто всю ночь не спал, а из кармана пиджака торчал кончик галстука, похожий на язык человека, томимого жаждой.
– Э… Надеюсь, что да. Делия вряд ли хотела бы, чтобы она волновалась.
– Ей и без того вчера вечером досталось, – Адам заметил, как отец вздрогнул от издевки в его голосе, но не получил от этого никакого удовольствия. – Просто… я не знаю, что происходит у Делии в голове. По поводу всего этого… по поводу ребенка.
Его мать смотрела в окно, словно ей было неловко подслушивать этот разговор. Словно понимая, что сама отказалась от всякого права знать, как у него дела. Теперь она обернулась, вскинув ухоженные брови.
– Сколько Делии? Двадцать один? Едва ли она захочет ребенка.
Адам прикусил заусенец на ногте.
– Но она ведь – не обычная девушка, верно? Мать ее бросила.
– О, она не… – Кейт осеклась. – Ну, наверное, так и было, да. Никогда не думала об этом с такой точки зрения.
