Аня вытирает слезы, которые не думают прекращаться. Их так много, что можно случайно стать рекой. «Как глупо было искать настоящее где-то, кроме этого плеча, – думает про себя Аня. – Разве было у нас за этот год хоть что-то важнее друг друга? Нет, не было». Аня удивляется, как много света в этой разлуке, как свет зализывает рваные края. Аня удивляется, с какой честностью они прощаются. Без этих обманчивых пиши-звони. Прощаются навсегда. Ей так хорошо от этой честности, от того, что они вместе благодарны и ничего друг от друга не требуют, потому что знают: они отдали друг другу все, что могли, все, что имели. Бо́льшим они друг для друга уже не станут, а меньшим – не захотят стать. Поэтому это их последняя песня.
В конце августа Аня снова будет стоять на вокзале, но на этот раз билеты не забудут дома. Аня не захочет брать с собой чемодан, уместит все в небольшую сумку. Что-то внутри подскажет ей, что нужно ехать налегке и обживаться уже на месте. Поезд будет битком, а она – нет. В ней будет много свободного, готового к перерождению. Единственное, что она увезет с собой против воли, – это один, два, три, четыре…
Мне бы очень хотелось сделать счастливый конец, где Аня чудесным образом оставляет истребители на перроне и уезжает туда, где ничего этого нет. Но я всецело про жизнь, а в жизни свои сценарии. До двадцати пяти лет я скрывала, что со мной что-то не так. Я боялась, что меня упекут в дурку, если я заикнусь о своих состояниях, а это было совсем не место моей мечты. Спойлер: меня не упекли.
Я была уверена, что безвозвратно схожу с ума. Оказалось, у меня просто обсессивно-компульсивное расстройство. «Просто» тут в качестве благодарности за то, что это вообще корректируется.
Обсессия – непроизвольная навязчивая и пугающая мысль. Компульсия – странное утомительное действие для избавления от этой мысли.
Больше никакой теории. Только то, что происходило со мной лично на протяжении двадцати лет.
Если вы возвращаетесь домой, чтобы проверить, выключен ли утюг, вы здоровы. Если вы волнуетесь перед экзаменом и машете зачеткой в окне, вы здоровы. Если вы боитесь потерять ключи и постоянно проверяете их в сумке, вы здоровы.
Это рациональные страхи. И это нормально. Значит, вы не собираетесь вымирать. Дарвин гладит вас по головке.
А вот что происходило со мной.
Я 20 раз включала/выключала свет, прежде чем лечь спать, чтобы спасти человечество от апокалипсиса.
Я по 4 раза мыла руки, чтобы спасти всех друзей от неизлечимых болезней.
Я спускалась и поднималась по ступенькам 100 раз. Иногда это занимало больше часа и приводило к онемению ног. Зачем? Чтобы любимого человека не сбила воображаемая машина.
Я могла носить одну и ту же вещь, потому что остальные казались мне проклятыми.
Я могла на полпути развернуться и сделать 10 шагов назад, потом 10 вперед, потом 5 назад, потом 6 вперед, потом 8 назад. Чтобы с любимыми не случилось ничего плохого.
Я переписывала одно и то же слово по 50 раз, чтобы в стране не началась война.
Каждый день я жила с ощущением, что от моих бредовых ритуалов зависит жизнь любимых людей или всего человечества в целом. Я ходила на работу, в магазин, в тренажерный зал. Но внутри себя я постоянно кого-то спасала.
Ритуалы придумывались сами, мгновенно, как только приходил страх. Страх тоже приходил внезапно, как будто удар молнии просквозил черепную коробку.
По вселенской рации мне поступали сигналы: «Твои любимые в опасности, и только от тебя зависит их жизнь и благополучие». И так 24/7.
Да, я понимала, что все это попахивает гнильцой сумасшествия. Но я боялась, что люди в халатах отберут у меня возможность спасать. И кто тогда позаботится о дорогих мне людях?
С каждым годом страхов, а с ними ритуалов становилось все больше. В какой-то момент я поняла, что трачу на виртуальное спасение семьдесят процентов своего времени. Для человека со стороны я просто сижу и читаю книжку. А на самом деле я уже час перечитываю одно и то же предложение, чтобы этим перечитыванием уберечь любимых от болезней.
И так двадцать лет. День за днем. Час за часом. Минута за минутой.
В двадцать пять лет я познакомилась с человеком, который вдруг рассказал мне о том, что живет с черной дырой внутри. А я вдруг рассказала правду о себе. Мне помогли обратиться в психоневрологический диспансер, где врач-психиатр сказал, что это не я, а болезнь. И я выдохнула. И вдруг поняла, как чертовски, непостижимо устала. И как нуждаюсь в помощи. Мне протянули руку, когда от меня осталась пара клеточек. Но этого хватило, чтобы отстроиться заново.