Кафе это располагалось в подвале без окон, а над ним процветал боулинг, так что слышно было, как по потолку катаются тяжелые шары, как будто ребенок-мутант бегает по голове пятками. Кафе называлось «Париж» и изобиловало постерами Эйфелевой башни во всех возможных ее ракурсах. Очевидно, дальше этой простой ассоциации фантазия кировского бизнесмена не шла. Также бизнесмен не видел проблемы подавать в «Париже» борщ и котлеты по-киевски. Аня, которая тяжело переживала такие несостыковки, не могла понять, почему нельзя было назвать кафе «Роща», украсить березами и не выпендриваться. Но, видимо, было у держателя кафе с этим Парижем что-то особенное, что отрывало его от родной земли и кружило так сильно, что он терял связь с реальностью.
Дальше праздник в Аню пошел еще труднее, чем в актовом зале. Подплыла официантка Аниного возраста и предложила на выбор мясо или рыбу; когда Аня выбрала мясо, официантка сказала, что все выбирали мясо и мясо закончилось.
– Значит, рыбу? – почти констатировала официантка.
– Значит, рыбу, – согласилась Аня, хотя мама запрещала ей рыбу из-за риска подавиться косточками.
Но рыба недолго расстраивала Аню, потому что на арене появился персонаж, заслуживающий ее расстройства куда больше, – ведущий. Это был торжественно загорелый, шустрый паренек в аляповатом костюме. Он устрашающе сильно артикулировал, как будто это была его последняя разминка перед конкурсом на лучшее открывание рта. Но с этим еще можно было смириться, а вот с его манерой утрировать эмоции – нет. Он смеялся собственным шуткам так, будто ощущал себя микробом, которому надо допрыгнуть смехом до огромного человека, и, так как Аня сидела с краю стола и ближе всех к ведущему, Аню не покидало ощущение, что главным образом он пытается прыгнуть на нее. Звали его Никита Никулин, и первым делом он всех предупредил: мол, он не внук того самого Никулина, а просто однофамилец, что не мешает ему так же отвязно шутить. Он так и сказал «отвязно», на что Аня подумала, что это все равно что юмористический суицид. После такого невозможно реабилитироваться. Впрочем, Никита и не собирался.
Конкурсы были еще забористее, чем застрявший перед глазами Ани танец живота. Сначала нужно было собрать с одноклассников одежду, чем больше – тем лучше. Потом все хором считали носки, пиджаки и ботинки. Потом искали свои портки в образовавшейся куче. Затем играли в твистер, где у девочек все вываливалось спереди или просвечивало сзади. Было даже что-то интеллектуальное, например, нужно было отгадать, что всадники носят, а ученики прячут. (Правильный ответ – шпора.) Была игра в «лишний стул» и в «угадай мелодию». Был воздушный шар, который нужно было лопнуть животами. Были тосты от учителей. Были тосты от родителей. Был тост от Никиты. Тост от Никиты закончился выдачей шуточных грамот. Каждую фамилию на грамоте Никита в итоге переспрашивал у сидящей рядом Ани. Неизбежно дошло и до самой Ани, и ей пришлось сказать свою фамилию тоже, а потом смотреть, как Никита машет в зал и зовет ее откуда-то издалека, хотя сидит она с ним рядом.
Надежда на светлое и настоящее внутри Ани почти вся истаяла. Она пыталась высечь ее, как первобытный человек, хоть из чего-нибудь: из веселых лиц одноклассников, из пьяных анекдотов учителей, из бумажной растяжки на стене «Удачи тебе, выпускник», из игравших фоном песен про школу, из этой одинокой бутылки настоящего шампанского, которую взрослые поставили на стол выпускникам, признавая как будто тем самым, что дети больше не дети. Ничего, совершенно ничего не трогало, не разжигало. С этой горечью неслучившегося Аня вышла на воздух. Было по-летнему темно, когда небо не черное, а глубоко-синее и по этому синему прыгают сверчки-звезды. Пахнет скошенной днем травой, остывающим асфальтом, дворовой пылью, черемухой вот тут над головой. Внизу, в подвале, грохочет музыка, смеются люди. На крыльце тоже смеются. Одноклассники стреляют сигареты у посетителей боулинга. Посетители боулинга не могут удержаться, начинают вспоминать свой выпускной. И как дружили, и как любили, и как это теперь далеко, все равно что в прошлой жизни. Аня ищет глазами Вадика. Он не то чтобы курит, так, балуется иногда. Но среди дымящих его нет. Ищет еще и находит на детской площадке в двух шагах, в окружении тополей-стражей, в омуте их густой зелени.
Вадим сидит на скрипучей карусели, которую дети обычно раскручивают по кругу до тошноты. Сидит и перебирает на гитаре Надежды Бедросовны. Аня садится рядом, плечом к плечу. Вадим вполголоса затягивает: