Аня удивляется, что за всю жизнь в Кирове не слышала ни одной истории самоубийства, связанной с этим колесом обозрения. А оно, надо сказать, своими скрипами располагает к чему-то такому трагично-поэтическому. Может, конечно, что-то и было, просто замолчали. Иначе пришли бы проверки, признали бы колесо опасным, полетели бы головы… А так ничего, крутится себе.
Вадим вертится по сторонам, фоткает все на телефон. Увлеченно тыкает Аню – смотри, вокзал, смотри, Циолковского, смотри, «Локомотив». Аня смотрит на Вадика, и изнутри снова поднимается дурацкое пророчество. Руки липнут к сидушке, в висках верещит. «Ну что?! Что мне сделать на этот раз, чтобы он не пострадал?!» Ответ, как обычно, приходит из ниоткуда.
– Сфоткай меня, – просит Аня.
– Ну, сфоткал, – отчитывается Вадим.
– Еще раз сфоткай.
– Это зачем?
– Надо еще раз.
– Ну, держи.
– И еще.
– Да они же одинаковые получаются, – возмущается Вадик.
– Жалко, что ли?
– Да хоть десять раз.
– Десять не надо, надо пять, – серьезно говорит Аня, и Вадик подчиняется.
Домой возвращаются – Аня – к ужину, Вадим – к пустому отцовскому холодильнику. У Ани остается впереди два экзамена, у Вадима – пять одинаковых фотографий.
Одиннадцатые классы стянулись в столовку, которую по праздникам называли актовым залом. Видимо, до актового зала столовая выслуживалась шариками, которые сумбурно лепили на стены и которыми обрамляли голую без штор сцену. Шарики, сколько себя помнила Аня, были всегда бело-сине-красные, невпопад патриотичные. Казалось, что из каждого шарика за тобой приглядывал маленький Путин, следил, чтобы ты любил его как следует.
Кроме шариков, посильный вклад в сценографию вносили учителя своими костюмами. Костюмы эти были отдельная песня. Часть из них переливалась, как бензиновое пятно в луже, часть – изнывала в золотой лихорадке, часть – орала каким-то невообразимым количеством блесток, пайеток, стразов и рюшей. Костюмы выглядели самостоятельными сущностями, которые пришли сюда за компанию со своими обладательницами, как будто к каждой учительнице был приставлен личный Киркоров. Учителя передвигались по залу, озаряя все собой, словно осколки огромного рассыпавшегося витража. На общих фотографиях этот витраж собирался в одно целое с директором посередине, и, если приглядеться, можно было найти в нем отголоски «Тайной вечери».
Вообще, наряжаться на выпускной было обязательным. Об этом начали говорить еще весной, продавливая мальчиков, у которых не было брюк и пиджаков. Но Аня воспринимала это давление и на свой счет тоже, потому что нарядное отсутствовало и в ее гардеробе. Причем заранее было ясно, что платье с каблуками не Анина стихия. Эти оголенные ноги с острыми коленками, сутулая спина, которую правили массажами, корсетами и криками «Не сутулься!», но так и не исправили, тоскливо пустое декольте… Все это само по себе выглядело неутешительно, а на фоне фигуристых одноклассниц и подавно. Иногда Ане даже казалось, что она замерла в развитии. Или не она замерла, а другие девочки рванули куда-то вперед, как будто им вкололи анаболики. Иначе откуда у них все такое круглое и мясистое, готовое к деторождению? У Ани было другое – спичечное.
В актовом зале тем временем началась официальная часть. Всех по очереди вызывали на сцену и вручали аттестат. Чья-то мама снимала все на камеру. Классная из-за кулис крестила воздух. Химичка плакала. Географ хлопал. Завучиха шпионила за новенькой красивой Аминой Ахмад, чтобы та не слишком жалась к географу. Амина Ахмад к нему и не жалась, а просто была рада быть подальше от суровой родины. РимПаловна поправляла слетавший парик и подначивала выходивших на сцену своим обыкновенным «Опа! Опа! Опа!». Надежда Бедросовна вставляла после каждого выпускника музыкальный проигрыш на баяне. Вадик читал какую-то замызганную книжонку из научных и через каждые пять секунд восклицал: «Ничоси!» Наташка делала вид, что не замечает Вадима, хотя зачем-то села рядом. Лада делала вид, что не замечает мать, которая обелиском высилась посреди сцены. Леня нетерпеливо дергал бабочку на шее, мысленно отправляясь в Москву. А Аня просто не могла вместить в себя осознание того, что эта школа завтра продолжит жить дальше без нее и, что еще удивительнее, она, Аня, продолжит жить вне школы, вне ее порядков, вне ее людей. Что это будет за жизнь? Совершенно другая, марсианская. Страшно было даже думать о ней, но представить, что все останется как есть, было еще страшнее.
– Интересно, если бы школа длилась вечно, я бы догадалась сбежать? – спросила себя Аня. – А другие? Другие бы догадались?