За своими мыслями Аня не заметила, как на сцене началось то, что принято называть самодеятельностью. Парни в золотых, как будто сшитых из фольги, штанах и футболках размахивали над головой желтыми платками. В этом своем сценическом одеянии они походили на церковные купола. Добивали сравнение с куполами банданы из той же золотой фольги, превращавшие головы мальчиков в гладкие сферы. Надежда Бедросовна в центре этого размахивания надрывала струны гитары и пела во всю свою широкую душу:
Аня наконец поняла, что этими желтыми платками одноклассники как бы на прощание махали детству.
Считать кино мерилом чудесного было как-то скудно и без размаха, на что Аня поморщилась.
В этом куплете Аню все устраивало. Она не собиралась получать от школы письма и звонки в свою пока неизвестную, но совершенно точно новую жизнь.
Золотые купола тем временем сменились девочками в советской школьной форме с этими изумительными белыми передниками. Девочки читали какой-то бесконечный стих, прославляя учителей, их каторжный труд, их справедливую строгость. Были тут и раскаяния в том, что шумели в классе, не учили уроки, не впитывали вековую мудрость. Был и катарсис: мол, теперь-то мы все поняли, теперь-то мы встали на путь истинный, вы уж за нас не переживайте. Аня, которая никогда не шумела и всегда учила уроки, стихотворением не прониклась. Более того, этих девочек она знала, и знала, что они точно так же будут прогуливать пары, как прогуливали уроки. И вообще, пару минут назад они курили за школой прямо в этих кипенных передниках, что само по себе, конечно, не преступление, но все равно как-то неприятно. Не из-за сигарет неприятно, а из-за передников. В итоге Аня расстроилась, что ни песня, ни стихотворение не задели в ней то светлое и настоящее, о котором сами же и повествовали.
Аня хотела сидеть сейчас растроганной, под стать моменту, может быть, даже всплакнуть, но ничего такого и рядом не было. Окончательно надежду на умильные слезы задавил последний номер. Это был танец живота, танцевала его та самая Эльмира, мусульманка, которой нельзя было встречаться с мальчиками, но вот так трясти в зал голой грудью и животом почему-то было можно. Зал свистел и хлопал, получив свой кусок зрелищ. Аня настойчиво ждала, когда к ней придет светлое и настоящее. Вадим рядом читал книжку и предусмотрительно ничего такого не ждал.
Когда самодеятельность подошла к концу, одиннадцатые классы высыпали на улицу, там уже стояли два развозочных пазика. Веселье должно было продолжиться в кафешке, которую после долгих и откровенных скандалов арендовал родительский комитет.
Часть родителей считала, что нечего шиковать, сойдет и простая столовая от Кировского маргаринового завода. К тому же там были какие-то подвязки и можно было сэкономить на и так экономном варианте. Другая часть родителей напирала на то, что нужен ресторан, что выпускной один раз в жизни и что экономить на собственных детях – кощунство. Тогда первые резонно спрашивали: кто оплатит их детям одежду, компьютер и семестр? Вторые возмущались, что первые перегибают палку и ресторан не стоит как компьютер, а стоит по-божески. Первые отвечали, что по-божески стоит как раз столовая. Вторые шипели, что ничего божеского в этой столовой нет, а только сплошной совок и уныние. Первые интересовались, давно ли вторым перестал нравиться совок, все при совке было замечательно, не то что сейчас, и дети бы отучились бесплатно, и работу бы получили сразу, и семейные ценности чтили бы, а не то что… Вторые закатывали глаза и со злой насмешкой соглашались вернуть совок с его вечным дефицитом и железным занавесом. Первые с ноткой истерии в голосе спрашивали, а так ли много стали все путешествовать за границу, мол, они вот видели разве что Турцию и Египет и ничего в них такого особенного не обнаружили. Вторые говорили, что если в Турции только круглосуточно обжираться в отеле, то ничего особенного, кроме язвы желудка, и правда не обнаружишь.
Пока спорили, из-под носа увели и столовую первых, и ресторан вторых, так что пришлось соглашаться на оставшееся свободным в нужную дату кафе, которое не нравилось ни тем ни другим.