Вызвав командира комендантского взвода, Каиров приказал взять людей и тщательно осмотреть развалины и пустыри в районе улицы, где жила Татьяна Дорофеева. Он предполагал, что если Роксан стал жертвой, то убийца мог поджидать его лишь у дома Татьяны, потому что уже через квартал была площадь. И на нее выходило шесть улиц. Там постоянно дежурили военные и милицейские патрули. Другой конец улицы заканчивался тупиком. Гора там лохматилась зарослями шибляка. И еще был небольшой карьер правее улицы, за последними домами, утопающими в раздольных садах.
В штабе Чирков начал рассказывать Каирову:
– Мирзо Иванович, старшина Туманов задержал было Погожеву.
– Я все знаю… Тебе, Егор, привет от нашей милой санитарки. От Аленки.
– Она была в городе?
– Была – не то слово. Она опознала Погожеву. Труп в морге.
– Что при ней обнаружено?
Чирков открыл высокий желтый шкаф. На второй полке лежали: пистолет, портсигар, пудреница, стопка денег, хлебные карточки, записная книжка, клочок бумаги и черная женская сумочка.
– Сумку тщательно осмотрели?
– Так точно!
– Записная книжка?
– Ничего существенного… Самое любопытное вот это. – Чирков осторожно взял клочок бумаги. Он был размером в половину тетрадного листа. Желтоватый, плотный. Сложенный в несколько раз. На одной стороне – крупные буквы черной тушью:
С другой стороны лист был чистым.
– Что означает эта криптограмма? – спросил Каиров.
– Еще не выяснил. Тайнопись с обратной стороны. Обнаруживается только при нагревании. Потом опять исчезает.
Чирков положил клочок бумаги на стеклянный, молочного цвета колпак настольной лампы, включил свет, прижал бумажку пальцами.
Вскоре, словно в проявителе, стали появляться колонки цифр…
– Шифр.
– Он самый…
– Знать бы, сколько времени потребуется нашим специалистам на его разгадку…
Комната пропахла нитками. Запах ниток был здесь всегда, как и всегда были потолок, стены, окна, ножная швейная машина марки «Singer» и портновские ножницы, где вместо второго кольца был продолговатый овальный проем, в который вмещались все четыре пальца.
Деньги кружили по комнате. Они кружили не так, как ветреной осенью кружат пожелтевшие листья, легкостью и расцветкой своей напоминающие неугомонных бабочек. Деньги летали тяжело, словно бумажные голуби. Это были крупные сторублевые купюры темно-сизого цвета.
Никогда раньше в жизни Жан Щапаев не видел такого обилия денег. Равно как и не видел в таком диком состоянии свою родную матушку Марфу Ильиничну.
Обезумевшая, с распущенными волосами, она ползала на полу, сгребая деньги растопыренными пальцами, которые казались ему в эту минуту клешнями пресмыкающегося. Она произносила какие-то нечленораздельные звуки. Но он понимал, что матушка по-прежнему выкрикивает слово:
– Погубил! По-гу-бил!
Это он, Жан, погубил ее?
А может, наоборот?
Два дня назад, под вечер, когда небо было уже сумрачным и лил мелкий, но по-весеннему холодный дождь, к ним в дом пришла женщина с небольшим чемоданчиком в руках. Она сказала, что работает медицинской сестрой в госпитале Перевальном, и попросилась остановиться у них в доме на два дня.
– Что вы! Что вы! – запротестовала Марфа Ильинична. – Вот так просятся на два дня, а потом и за год не выгонишь.
– Избави бог, – сказала женщина. – Я говорю правду.
– У нас тесно. Мы чужих не пускаем. К тому же есть строгое указание милицейских властей насчет прописки.
Женщина положила на стол пятьсот рублей и сказала:
– Мне порекомендовали обратиться к вам наши общие друзья.
– Какие еще? – настороженно спросила Марфа Ильинична, не сводя, однако, взгляда с денег.
– Те, что снабжают вас продуктами.
– Только на два дня, – не задавая дальнейших вопросов, согласилась Марфа Ильинична и взяла деньги.
Когда женщина сняла пальто, то Марфа Ильинична узнала бежевое платье, которое около года назад шила Дорофеевой. Как тут не спросить:
– А что же Танечка не могла вас приютить?
– Она ждет мужчину.
Не вступая дальше в разговоры, женщина легла спать, но среди ночи куда-то ушла. Вернулась под утро. Однако побыла дома совсем недолго… И уже второй день не возвращалась вовсе.
Под кроватью остался ее потертый чемоданчик. Он был заперт. Но любопытная Марфа Ильинична не утерпела, вскрыла замок. И обомлела. Весь чемодан был заполнен пачками денег. Новых сторублевых денег. Больше в чемодане не было ничего, если не считать женского гребня из какой-то пожелтевшей кости.
– Ой, что ж делать? Ой, что ж делать? – Она произнесла эти слова так растерянно, будто отстала от поезда и оказалась на незнакомой станции без вещей и без копейки. – Ой! Что ж делать?!
– Сообщить в милицию, – подсказал Жан.
– Ты что? Сказился? – Она посмотрела на сына с такой злобой, что он сразу поник и прижался к стене, точно хотел ею заслониться.
Но Марфа Ильинична уже забыла о Жане, и вновь повторила старую, как мир, фразу:
– Ой! Что ж делать?!
Потом, опомнившись, она поспешила к окну, суетливо задернула занавеску.
– Одни гроши! Чемодан грошей!
– И гребешок, – напомнил невпопад Жан.
