Машины из госпиталя среди остальных нет. «Неужели старый хрыч уехал не дождавшись?» – подумала Аленка.
Дежурный по бюро пропусков ответил:
– Да. Из Перевального была машина. Полчаса назад уехала.
«Вот же сволочь Федотыч! Как теперь добираться?» Стоит Аленка растерянная, словно ее обокрали. Того и гляди заплачет.
– Что же мне делать? – спрашивает жалобно.
В бюро пропусков говорят:
– К шоссе выйдите. Голосуйте. На попутных доберетесь!
Через проходную идут, идут толпой женщины. И обрывки разговоров доносятся до Аленки обыкновенные, женские.
– С жидким мылом сплошное мучение…
– А ты замачивай в мыле.
– Я ей говорю: «Что толку? Он к тебе ходит, а у самого семья». Она в ответ зубы выскалила. Как загнет… Сама знаешь.
– Знаю.
– На коленках штанишки опять протер. Веришь, залатать нечем…
– Фаина крем на свином жиру делает, сурьмы в него добавляет…
В раздумье, так и не решив, что же ей делать (легко сказать: выходи голосуй на дороге. На эту дорогу через весь город добираться надо), подошла Аленка к окну. И сквозь запыленное стекло вдруг видела возле проходной Серафиму Андреевну Погожеву. Не поверила себе, присмотрелась: Погожева…
– Ой! – Аленка опять стучится в окошко дежурного. – Здесь женщина у проходной. Ее контрразведка ищет. Помогите задержать. Это очень важно.
– Где-то милиционер был. Товарищ старшина!
Старшины нет долго. Или время остановилось, замедлилось. Наконец вышел старшина.
– Вот она, эта женщина, – показывает Аленка.
Старшина Туманов смотрит в окно. Говорит тягуче:
– Известная женщина. Откуда ее знаете?
– Она работала в нашем госпитале.
Старшина чешет подбородок. Молчит. Думает, наверное.
«Сюда бы, конечно, лучше офицера, – рассуждает Аленка. – Этот старшина, кажется, порядочный валенок».
– Идите поговорите с ней… – наконец говорит Туманов. – Нужно отвлечь ее внимание. А то начнет палить… Люди пострадают.
– Старшина, возьмите сотрудников нашей охраны, – предлагает дежурный по бюро пропусков.
– Не нужно, – спокойно отвечает Туманов. – На этот раз не уйдет.
Аленка уже возле проходной. Радостно, по-девчачьи восклицает:
– Серафима Андреевна!
Не выдержала Погожева, вздрогнула. Рука в кармане. Но вот узнала Аленку. Напряжение сходит с лица.
– Серафима Андреевна, как хорошо, что вы живы. А мы все думали, что вы попали под бомбежку. Думали, с вами несчастье приключилось…
– Нет. Все хорошо, Аленка. Вернулась я. А ты какими судьбами здесь?
– С машиной я приехала. Завивку сделать. Как? Хорошо получилось?
– Зря, Аленка. Без перманента ты была милее.
– Вы меня огорчили… – расстроилась Аленка. Расстроилась самым искренним образом.
Это не ускользнуло от наблюдательной Погожевой. И она сказала совсем спокойно:
– Ничего. Завивка долго не держится… Все же скажи, что ты делаешь возле завода.
– Старый хрыч… – Аленка смущенно поправилась. – То есть Федотыч меня бросил. Не дождался…
В это время старшина Туманов был уже за спиной Погожевой.
– Руки вверх!
Все поняла Погожева. Лицо – мел. Глаза словно укрупнились. Подняла руки. Но, поднимая, сунула что-то в рот. И, обмякнув, упала наземь.
Невезучий человек старшина Туманов.
Женский голос – не скажешь, что он напряженный или взволнованный, может, немного виноватый – в трубке:
– Товарищ Каиров, мне нужно срочно увидеть вас. Давайте встретимся сегодня в десять часов утра в городском саду у скульптуры «Русалка».
– С кем я говорю?
– Вы меня знаете. Но… я не хочу называть свое имя.
– Кажется, Дорофеева, – сказал Каиров Чиркову, положив трубку.
– Возможно… – согласился Чирков. – Вполне вероятно. Вы произвели на нее впечатление как мужчина.
– Не следует быть циником, сынок, – недовольно ответил Каиров.
Последний раз в этом парке Каиров был с женой семь лет назад. Тогда здесь желтели ровные дорожки, и кусты стояли ухоженные, подстриженные, и фонтаны вздымали гребни, как петухи. На плоской крыше гостиницы «Южная» был летний ресторан и танцевальная площадка. Трио музыкантов – степенные холеные мужчины в белых фраках – играли танго и блюзы. Ресторан был дорогой. Публика сюда приходила солидная. Мужчины и женщины средних лет. Официанты подавали хорошие вина, и кухня отличалась изысканностью.
Теперь на крыше гостиницы «Южная» стояли три зенитных пулемета. И маскировочные сети свисали на стены, как покрывала.
Дорожки парка все были в темных трещинах. Кусты разрослись. Скульптура «Русалка», мытая дождями, сушенная ветрами, казалась сморщенной и постарелой. Татьяна ходила по танцевальной площадке, на которой мокли еще осенью облетевшие листья. Женщина, как всегда, была тщательно напудрена и подкрашена, но синеву под глазами не удалось скрыть. И глаза от этого казались еще большими, чем обычно.
– Вот, – сказала Татьяна. И вынула из сумки пачку денег.
– Так много, – сказал Каиров.
– Десять тысяч, – сказала Татьяна. И добавила: – Я написала за них расписку.
– Понимаю, – сказал Каиров. – Говорите…
