– Я, конечно, был испуган, но ни разу не попытался склонить Брук в ту или другую сторону. А Дэниел до смерти хотел сыграть супергероя, спасителя. Постоянно предлагал ей поплакать у него на плече. Я сходил с ней в первый раз к врачу. А потом… струхнул. Мне понадобилось свободное пространство. Мы страшно разругались. Наговорили такого, чего на самом деле и не думали. Я на день уехал из города и выключил телефон. А следующим утром вернулся и прочел сообщение: «Еду в клинику». Я попытался дозвониться до Брук. Черт! Я звонил раз двадцать, но она… она не отвечала. – Вспоминая все это, я начал задыхаться. – На дороге была пробка. Когда я добрался до больницы… дело уже было сделано. Больше Брук со мной не разговаривала. – В комнате воцарилась болезненная тишина. – Эйвери?
– Я люблю тебя.
Мое дыхание прервалось, глазам стало горячо.
– Это еще не все.
– Не важно. Я тебя люблю.
Я сжал зубы и, с трудом сдержавшись, чтобы не потерять контроль над собой, рассказал Эйвери о том дне, когда умерла Кейла, и обо всем, что было после: о детстве, о колледже, о времени между детством и колледжем. Всю мою исповедь она выслушала с любовью. Я говорил до тех пор, пока не пересохло в горле. И наконец уснул, обнимая ее.
Проснувшись, я пошарил по холодной простыне. Оказалось, что я лежу один. Сердце упало. Я отбросил одеяло, натянул джинсы с футболкой и тапочки, чуть не упав при этом. Ноги меня не слушались. Выбравшись из своей комнаты в гостиную, я услышал ее голос и застыл.
– Доброе утро! – крикнула Эйвери. Она подтянула колено к груди и глотнула из кружки. – Я сварила кофейку.
Я с силой потер шею, пытаясь осмыслить увиденное: любимая девушка не только не ушла от меня, но и как будто мило общалась с моей матерью. Подойдя, я поцеловал Эйвери в лоб и на секунду задержал губы.
– Как самочувствие?
– Лучше.
От ее улыбки мне стало легче. Я выпрямился и взглянул на мать. Она смотрела куда угодно, только не мне в глаза. Но уже то, что она не вырубилась, было хорошо. Я взял из шкафчика чашку, налил себе дымящегося кофе и сел рядом с Эйвери. Она объясняла маме, чем зарабатывает на жизнь: рассказывала про учебу в медицинском училище, про дежурства в отделении экстренной помощи. Мать внимательно слушала. Казалось, она даже довольна.
Мне трудно было сосредоточиться на словах. Я просто с восхищением глядел на Эйвери и думал: «Чем же я заслужил это счастье – встретить такого понимающего человека? У нас все будет хорошо, когда мы вернемся домой… к
Час назад Куинн передал по рации, что они с Джошем везут к нам подростка в критическом состоянии. Наконец машина подошла. Деб помогла вкатить носилки в здание больницы. Джош, нависнув над пациентом и считая вслух, делал ему непрямой массаж сердца. Я помогала Деб проверять жизненно важные органы, когда в комнату ворвался доктор Розенберг.
Через сорок минут я отерла Джошу пот со лба. Над его головой висели на потолке украшения в красно-зеленых тонах.
– Может, сделаешь паузу? – спросила я, обрабатывая черепно-мозговую травму пациента. Джош покачал головой. – Ты всего один раз отдыхал.
Мне уже было тяжело дышать. Мокрая челка прилипла ко лбу. Все вокруг гудело, охваченное организованным хаосом.
Джош не сдавался. Он сидел верхом на носилках и всем корпусом налегал на руки, компенсируя таким образом усталость мышц.
– Пациент умер, – сказал Розенберг. – Я регистрирую.
Но Джош продолжал:
– Нет, он жив!
Кардиограмма выдала синусовый ритм, потом на экране высветился еще один зигзаг. Все застыли. Деб поднесла пальцы к шее мальчика:
– Пульса нет.
– Я продолжаю массаж. – Джош поменял расположение ладоней и стал надавливать еще сильнее. – Парень возвращается. Он должен вернуться.
– Джош, что вы делаете? – удивился доктор Розенберг. – У него огнестрельное ранение в голову!
– Сегодня Рождество! – проговорил Джош, пыхтя. – А он, черт возьми, ребенок, и его мама ждет от нас добрых вестей.
– Хорошо. Еще одну инъекцию.
Я дважды щелкнула пальцем по заранее приготовленному шприцу, воткнула иглу в порт-систему и ввела пациенту один миллиграмм адреналина. Еще три минуты Джош делал массаж. Потом Деб проверила пульс и ритм. Ее брови сомкнулись.
– Остановка сердца, доктор.
Джош опять склонился над мальчиком, приложив руки к его груди:
– Я продолжаю.
– Прекращайте, – скомандовал Розенберг. Взгляды медперсонала заметались между ним и Джошем. Доктор сдернул с себя перчатки. – Время смерти – час двадцать два.
Джош сжал зубы. Он все слышал, но не останавливался. Я встревоженно взглянула на Розенберга: если ему покажется, что он потерял контроль над своим отделением, мой парень мог остаться без работы.
– Джош, хватит. – Я протянула руку и дотронулась до его плеча. Мои пальцы оставили на коже кровавые отпечатки. – Мальчик умер.
