Движок мерно тарахтел низкими оборотами почти без вибраций. Счётчик моточасов откручивали не единожды, и теперь он со смехотворным числом двигла в обкатке смотрелся на престарелом катере столь же дико, сколь и ГТОшный значок на груди трухлявого дедугана. Территориальные воды предсказуемо закончились пограничным патрулём береговой охраны: тотальный шмон всего нутра в поисках "контрабаса“, брезгливый глазок на кривых документах и бонусом две пачки хрустов на погоны. Служивые поначалу опешили, но деньги не вернули, коррупция... она везде, она всегда. Свалили вмиг, словно бы и не встречали никого.
Штиль, редкий визитёр на этой широте, выматывал похлеще шторма. Низкое небо разлилось до самого горизонта топлёным молоком, давило духотой на студёный воздух. Индеец выключил Чих-Пыха (так назвал он раритетный дизель) и бессильно упал в капитанское кресло.
"Батарейки надо сменить, а то совсем потухну..."
***
Лазарь Каганович осел на углу Среднего и Десятой, в доме, где катихастая хозяйка сдавала иудеям подвальные комнаты. Юзовка, новая партийная кузня, лепилась вокруг завода, но не абы как. Педантичные валлийцы (уэльские бриты) расчертили улочки под линейку. Названиями не заморачивались, обозначив поселковые проезды линиями в числом порядке. Так и записали: Первая линия, Вторая, Третья... дальше по возрастающей. Худые перпендикуляры нарекли "прошпектами". Большой, Средний, Малый, он же Кладбищенский. Безусый большевик осторожничал, исходил жидовские линии вдоль и поперёк, выбирая себе тихую берлогу подальше от городовых и с чистым сортиром во дворе. Да только не в мазель, не везло... До тех пор, пока на базаре, за стенами центрального собора, чеботарь не подобрал - таки работное место. Вернее, даже не так... Работа сама его нашла, подвернув каличный каблук на сапоге у толстого приказчика. Чернявый паренёк ловко подправил важную обувку, за что был обласкан рекомендательной малявой Кайзелю, хозяину "Мира в сапогах", и крохотным фуфыриком бодяжной водки. По этой маляве Каганович получил колодку подбойщика в будке на Третьей, кошерный стол и койку в подвале у Рахиль, кайзелевской сестры.
Рассусоливаться некогда: с утра стучать гвоздями в подошвы, вечерами виснуть в кабаках, шептаться за бутылкой. В те времена собраться кагалом и не бухать - накликать ворох подозрений, шинкари доносили охранке регулярно. Куда податься активисту? Все жили под приглядом барабанщика-соседа. Маёвки по квартирам исключались, а природа не богата лесом: в степи, как в цирке под софитом. Оставались только кабаки. На первой линии столы не по карману, да и не жаловали там смутьянов. И только под финал николаевских времён большевикам удалось арендовать портняжную мастерскую с потолками ниже человеческого роста на втором этаже "хитрого" дома с Первой линии, тринадцать. Пока же зависали по второсортным рюмочным. Как раз в такой армянской наливайке Каганович повстречал Хрущёва - главную партийную ошибку. За прижимистого Никитку, велосипедиста со щербатым ртом, поручились рутченковские товарищи. Вот тогда-то и случился главный юзовский косяк, перешедший по наследству городу миллиона роз...
***
- Оставь меня, не мучай! - грязная старушенция брыкалась, не желая вставать. - Ну?! Чего я тебе сделала?!
На углу Труда и Зайцева, возле мусорной дыры на месте дома Кагановича, замерзала попрошайка. Было это в декабре восемьнадцатого. Вечерело, когда Индеец, шагнувший за ворота СТО, приметил чёрный куль под фонарём на мёрзлом асфальте. Не поленился, подошёл поближе. Нищенка, всегда собиравшая медяки у ЦУМа и на паперти здешнего храма, лежала пластом, тихо бормотала во сне, хлюпая пьяными губами. Конечно же, он не ушёл, не бросил. Утащил бедолагу за шиворот к ближайшему люку теплотрассы, помог спуститься вниз, оставил тормозок.
- Зовут меня Екатерина, - благодарная бабка крестила уходящую спину, высунувши голову из люка. - Разбудил меня, проснись же и сам. Не спи, а то замёрзнешь! Вставай!!!
***
Очнулся он от сильной качки. Катерок тащился вперёд, зарываясь носом в тяжёлые волны, стонал дизельным Чих-Пыхом, но грёб. Ветер подвывал бесами, хлестал со всех сторон по стёклам рубки ледяной крошкой, намерзал белёсыми потёками по такелажу и палубе, корёжил пятиметровую антенну. Заглушив мотор, Индеец кинулся надевать пробковый жилет на себя и спасательную шлею на Бульку. Пальцы не слушались, беспомощно хватали воздух. Молнии сверкали сваркой, плавя небо до горизонта. Застегнув карабины, он оглядел рубку. GPS потерял спутники. Только старый добрый компа̍с раскачивался в подвесе, удерживая стрелку в меридиане, наплевав на штормы и вспышки.
"Как будто слоняра в ярости пнул кибитку."
Шарах пришёлся по левому борту: тарелки загремели осколками по полу, заскользили от стены к стене в закутке камбуза, а перепуганная Булька забилась под прибитый к полу стол, дрожа всем телом.
"Сейчас бы резиновый плот..."
Но его не было. Как не было и шлюпа.
"Авось не прокатило."
