Учитывая его уважение государственных законов и добрый нрав, Онищенко разрешается без конвоя, за свой счет проследовать в место назначения. Суд постановляет выдать Онищенко свидетельство, которое явится ему документом при обязательной отметке в местах, по которым он будет следовать. Средства на дорогу ему не выдаются. Суд окончен.
Судьи поднялись с мест, и публика, шумя и разговаривая, стала выходить. В том, что будет ссылка, никто не сомневался, и это тяготило людей в продолжение суда. Поведение Онищенко, его образ, лицо, ответы вызывали симпатию к этому первопроходцу еван-гелизма. И то, что ему разрешили идти самому, вызвало всеобщее одобрение. Внутренне все понимали, что для проповеди Евангелия путь, на который встал этот человек и это прохождение России без конвоя, есть путь проповеди.
Когда Онищенко вывели через боковую дверь и проводили мимо кандальной, Иван увидел отца. Тот ждал его. Сам начальник тюрьмы разрешил Федору встретиться после суда с сыном. По положению Иван должен был еще переночевать в тюрьме, пока ему приготовят и выдадут свидетельство, с которым он будет идти.
- Тато! - радостно воскликнул Иван и горячо обнял седеющего отца.
- Ваня, сынок мой! - прошептал он, прижимая голову сына к своей груди. - Ну слава Богу, живой ты. А мы ждали, что будет суд, но не знали когда. И лишь ночью староста сказал нам, вот мы и приехали. Мы все тут, только их не пустили, пустили меня. Завтра будем ждать тебя у ворот. Пусть хранит тебя Господь! Вот тут тебе все для пути твоего. Слава Богу, что пойдешь сам. Там в бричке у меня и инструмент твой: молоток, шило. Возьмешь? Мы тебе сермяг новый приготовили, чоботы, шапку. Торба на спину новая, сам все шил, надежная. Положили тебе мама и тетя Катя тут и белье, и рушничок, и носочки... К ним подошел конвойный и вежливо сказал:
- Надо идти.
Иван обнял отца, взял все переданное и, оглянувшись еще раз, пошел впереди солдата.
- Ждем тебя утром! - крикнул отец и уже не плакал. За истину, для жизни истины, в истине. Что может для отца быть в сыне радостней? И это было правдой.
Солнце только поднялось, а семья Федора Онищенко уже была у ворот тюрьмы. Вчера они приехали в Херсон только к вечеру, когда суд уже кончался. Пробраться в зал из-за толпы они не смогли и остановились на улице. И сейчас они ждали его выхода. Кроме Федора и матери были двое сыновей, Надя и тетя Катя.
Больше года они не виделись. Больше года каждый день вся семья вспоминала в молитвах Ваню. Свиданий не давали, как подследственному, и передачу приняли только один раз, да вот этими днями вторую.
Несколько раз Федор проводил ночи у стен тюрьмы, наблюдая со стороны жизнь этого страшного места заключения. Он смотрел на огоньки в окнах тюрьмы, слышал несколько раз доносившееся оттуда пение молитвы "Отче наш", как она поется в Ряснопольской церкви.
Как-то, разговорившись с вышедшим из ворот солдатом, он услыхал от него, что поют все арестанты и что виновник этого евангелист Иван Онищенко, имя которого все знают в тюрьме, даже начальство и сам губернатор. Дивился этому отец и наряду с горем радовался: жив мой Ваня и телом и душой!
Вот уже и полдень. Часы над воротами показывали двенадцать. Наконец в воротах открылась боковая калитка, и из нее вышел Иван в новом сермяге, в новых сапогах и шапке, с сумкой в руке. Шел он молодо, хотя лицо его было утомлено и бледно. Но ласковая улыбка при виде родных ему людей и слезы украсили лицо.
- Мамо, тато! - сказал он и обнял обоих стариков вместе. Отец крепился и силился улыбнуться, а мать припала головой к груди сына и плакала. Тетя Катя, Надя и братья стояли и плакали, и улыбались, и ждали своей очереди расцеловаться. И еще не окончились поцелуи и объятия, как подъехал Михаил Ратушный, с которым они тоже обнялись и расцеловались, как было прежде, хотя Иван и чувствовал некоторую отчужденность и холод в глазах друга.
- Ты не думай, - сказал Михаил, - что я забыл тебя или разлюбил. Я бы не пришел к тебе... После твоего ареста все собираются у нас в доме. Читаем Евангелие, я руковожу. С Ряснопольским батюшкой я дружу, мы с ним беседуем хорошо.
- А причащаешься? - спросил Иван.
- Таинство Христово везде таинство.
- Разве везде? - недоверчиво спросил Иван. Михаил смолчал, потом продолжал:
- Я, Ваня, уже хорошо читаю. Спасибо, что научил меня грамоте. Я сожалею, что еще тогда не принял от тебя крещение. Мне все казалось, что ты молод, а мне хотелось принять крещение от более старших. Меня и сейчас тянет в Рорбах, там некоторые называют себя баптистами. И мне так нравится это слово.
- Не гонись за красотой слова, Миша. Любить надо истину. И поручаю тебе, Миша, любимую мою тетю Катю. От нее ты много можешь почерпнуть. У нее мои дневники. Если что с ней случится, возьми их и передай старшим братьям. Там вся моя жизнь, весь я. Постараюсь писать их и в дороге. И писать буду письма, храните их. Кто знает, может, через сто-двести лет захотят знать люди о вере первых начинающих. Пусть знают. Сделай это, Миша.
