- Обещаю, - сказал Михаил, и они, прощаясь, крепко обнялись.
- Тато, - обратился Иван к отцу, - идите, посмотрите мое свидетельство, как я буду идти дальше.
Все подошли к Ивану, он вытащил из кармана сермяга сложенную вчетверо гербовую бумагу, развернул и прочитал вслух:
- Свидетельство № 485 от 12 сентября 1859 года.
Выдано настоящее ссыльному Онищенко Ивану Федоровичу, рождения 1830 года, села Основа, Херсонской губернии в том, что он присужден к пожизненной ссылке в далекую Сибирь без ограничения времени.
Учитывая его хорошее поведение и добросовестное отношение к государственному законодательству, а также его высоконравственное воспитание, ему разрешено судом следовать в место ссылки добровольно без конвоя.
На него лично возлагается обязанность отмечаться в городских и сельских управах о его проходе к месту ссылки. При предъявлении данного свидетельства ему дается право останавливаться на пути следования во всех тюрьмах, где обязаны ему согласно существующего законодательства предоставить ночлег и питание на необходимое ему время пребывания.
В сельской местности ему предоставляется право требовать этого через сельскую управу. Там, где отмечается, ему обязаны предоставить ночлег.
Срок данного свидетельства ссыльным пожизненно не устанавливается.
Губернатор: Полищук
Судья: Щеглов
Начальник тюрьмы: Кузьменко.
Прочитав бумагу, Иван сложил и спрятал ее. Посмотрев на родных, он сказал:
- Я счастлив, что Бог послал меня сюда, в эту тюрьму. Я прошел здесь такое благословенное поприще, что стоит отдать жизнь за этот короткий период времени.
- Для тебя, Ваня, это короткий миг, а для меня это было как сорок лет. Я за всю свою жизнь не пережила того, что за этот срок.
- А я, Ваня, - сказал отец, - вижу, как ты отпускал свой хлеб по водам. И многие нашли его и ели, и насытились. Слышал я об этом много.
Из-за стен тюрьмы чуть слышно доносилось пение "Отче наш". Все прислушались. Проходившая мимо них старушка остановилась лицом к тюрьме и перекрестилась. Ваня снял шапку и сказал:
- Это тюрьма меня провожает. О, если бы вы знали, как мне не хочется с ними расставаться. И не только с сорок первой камерой, а со всей тюрьмой. Она для меня стала, как родной дом.
- А что у тебя за шрам на лице? - спросила мать. - Тебя били?
- Все бывает с людьми, мама. Это я упал в камере и ударился об угол стола.
- Тебя толкнули?
Но Иван не хотел об этом распространяться и обнял Надю.
- Ну а как ты живешь, моя дорогая сестричка? Надя вздрогнула от неожиданности и сказала:
- А мы с тетей Катей все о тебе молились. Один раз даже в том овраге, что ведет к тете Кате, мы опустились на колени и долго-долго молились и плакали.
- Молитесь и в овраге, - тронутый рассказом Нади, сказал Иван и обнял ее вместе с тетей Катей.
К Ивану подошел одетый по-дорожному конвойный и вежливо сказал:
- Пора нам идти.
- А мы поедем. Я довезу вас до первой ночевки, - предложил Федор, - вон и наша бричка стоит.
- А я спрошу, - сказал конвойный и пошел спросить. Вскоре он вернулся и сказал:
- Можно, разрешил начальник.
Федор подъехал с лошадью. Иван положил в бричку сумку. Все преклонили колени и помолились. И тогда в бричку вскочила Надя.
- И я поеду, - сказала она. - Я, Ваня, расскажу тебе по дороге, как я тебя тогда провожала.
- Все в бричку не сядем, много нас. Вы все идите на постоялый двор и опять там ночуйте, а я с Иваном, с конвойным и Надей поедем. Я довезу их до Дарьевки, там оставлю ночевать, а мы с Надей вернемся.
Все еще раз поцеловались. Ваня с трудом оторвал от себя мать и последним взобрался на бричку. Федор тронул вожжами, и бричка покатилась.
- С Богом, Ваня! - крикнула тетя Катя.
Онищенко смотрел на оставшихся, слезы одна за другой капали на его новый сермяг.
А там, у тюрьмы, еще долго махала белым платочком тетя Катя. Мать же своим мокрым платком все отирала безудержно текущие слезы...
Вечерело. Не доезжая до села Баратовки, Федор остановил лошадей, и провожавший жандарм с Иваном пошли искать сельского старосту, чтобы определить ссыльного на ночлег. Сам же Федор приехал в село и там переночевал.
Жандарм представил старосте Ивана и, сурово сдвинув брови, сказал, что это опасный преступник. Но доброе выражение лица и ласковый взгляд на Ивана слишком явственно свидетельствовали, что сам жандарм думает совсем не так.
Расположение жандарма передалось и старосте. И хотя он определил ссыльного на ночлег в сторожку при волости, однако пищу ему велел принести со своего стола.
Жандарм, получив расписку от старосты о вручении ему ссыльного, ушел ночевать к своим, а Иван, поужинав и поблагодарив Бога, в первый раз уснул на свободе.
Рано утром Иван вышел из села на дорогу, ведущую дальше в Снегиревку. Там его уже ждал отец. Не сговариваясь, у брички отец и сын встали на колени и произнесли хвалу Тому, Кто сотворил мир и охраняет его. Когда сели на бричку и лошадь, понимая хозяина, тронулась, Федор заговорил, и в его голосе была и печаль, и торжественность, и любовь к его любимому и достойному сыну.
