Теперь он изменил систему рассмотрения заказов и принимал все предложения о работе, которые ему поступали. В результате он занимался, например, переделкой пьесы для художественного руководителя Театра эстрады Аркадия Райкина, согласившись написать для него новую программу. Другой текст Шварц готовил для актера Павла Кадочникова, который выступал в это время с двухчасовыми сольными программами. Одновременно Ленфильм предложил ему написать сценарий для экранизации повести Иосифа Ликстанова «Первое имя» о жизни уральских подростков. И Шварц подал заявку на этот сценарий. Согласиться на все эти предложения Евгения Львовича заставляли обстоятельства жизни и уроки, полученные им в процессе недавних обсуждений его пьес и сценариев чиновниками. Он понимал, что рассчитывать на какой-либо единственный проект невозможно и что теперь необходимо иметь несколько работ с разными сроками исполнения. Это давало надежду хотя бы на какой-то заработок. «Посылаем Андрюше игрушки, тебе конфеты и двести рублей к празднику, – писал вскоре Евгений Львович дочери. – Прости за скромные подарки – мой новый метод работы еще не реализовался…»
С Райкиным они познакомились в 1935 году. «…Его привела Шереметьева, тогда ведавшая репертуаром “детской” эстрады, – вспоминал Евгений Львович, – показать талантливого молодого актера, ради которого стоит поработать. Совсем юный, кудрявый, черноволосый, с печальными огромными глазищами, полногубый, курносый, производил он впечатление своеобразное и в самом деле необыкновенно приятное. И в нашей маленькой столовой показал он кусочки своих номеров так скромно и изящно, что ни разу я не смутился, слушая. И еще тогда угадывалась в нем одна его черта: это был неутомимый работник».
Однако первые впечатления Шварца от сотрудничества с Театром эстрады были сложными. «Эстрадный дух ужаснул меня, – отметил Евгений Львович в дневнике 1951 года. – Я немедленно отказался работать. Райкин (дух этот исходил не от него) и Гузынин[90] (тоже обезоруживающий добродушием), и Акимов стали уговаривать меня, и я дрогнул. И вот сел работать. Работа, к моему удивлению, вдруг пошла. Я написал заново первую сцену обозрения. Потом – монолог в четыре страницы для Райкина. Всё это как будто получается ничего себе… Райкин принял монолог восторженно…»
Пьеса называлась «Под крышами Парижа» и была написана Шварцем совместно с эстрадным конферансье Константином Гузыниным, а по форме скорее напоминала обозрение. Основная сюжетная линия, фабула пьесы – это история актера Пьера Жильбера, уволенного из мюзик-холла за исполнение сатирических куплетов и карикатур на политических деятелей и потерявшего жилье. Жильбер выступал на улицах с песенкой «Вот я пришел» и танцевал. «Был такой огромный кофр, – вспоминал Аркадий Райкин об этой постановке, – он и сейчас где-то дома. Этот кофр принимал участие в действии – я таскал его на плечах. Кончалось тем, что мой певец создавал уличный театр, выступал во дворах перед рабочими».
Вскоре после окончания Шварцем работы пьеса была запрещена до выполнения всех требуемых доработок. «…Я писал тебе, что занимался тем, что переделывал программу Райкину, – писал Евгений Львович Наташе 15 октября 1951 года. – Продолжалось это целый месяц. Райкин поселился в Зеленогорске, в Доме архитекторов, и приезжал ко мне на своей “Победе”, со своим пуделем по имени Кузька каждый день. А два раза в неделю приезжал еще автор переделываемой пьесы по фамилии Гузынин, а иногда и Акимов – постановщик. Пьеса эта уже ставилась и была доведена до конца и показана Реперткому и Комитету, и запрещена к постановке в таком виде. От Райкина потребовали усиления труппы, а от автора – полной переделки пьесы. Сроку дали два месяца. Акимов звонил из Москвы после всех этих событий, предлагая взяться за переделки, и я нечаянно согласился. Звонок разбудил меня в четыре часа ночи, и я плохо соображал, о чем идет речь.
Пьесы такого типа, которые похожи на скотч-терьеров – и собака и не собака, и смешно и уродливо, словом, и пьеса и вместе с тем эстрадные программы – всегда отпугивали меня. Не в качестве зрителя, а как автора. А тут задача усложнилась еще и тем, что надо было перекраивать чужое, что я делать не умею. Ознакомившись со всем, что мне предстояло, уже, так сказать, при дневном и трезвом освещении, я попробовал взять обратно свое согласие. Ничего из этого не вышло. Получилось так, что мой отказ подводит и Райкина, и всю труппу, и Акимова.
