Ощущение успеха было всегда значимым для Шварца, что, видимо, имело истоком его детские переживания в родительском доме, где об успехе тех или иных театральных постановок говорили с восхищением. И, став драматургом, получив известность, Евгений Львович остался неравнодушен к вниманию публики, публикациям своих произведений и их постановкам в театрах. Да и членство в Союзе писателей (в значительной степени означавшее лояльность системе и получение соответствующих материальных благ) определенно было для него не просто формальностью. «Помню, – вспоминал Леонид Пантелеев свои беседы со Шварцем, – зашел у нас как-то разговор о славе, и я сказал, что никогда не искал ее, что она, вероятно, только мешала бы мне. – Ах, что ты! Что ты! – воскликнул Евгений Львович с какой-то застенчивой и вместе с тем восторженной улыбкой. – Как ты можешь так говорить! Что может быть прекраснее… Слава!!!»
В самом конце 1951 года Шварц получил от Наташи открытку с известием о том, что ее мужа переводят в зоологический институт в Ленинграде, и семья начинает готовиться к переезду. «Дорогая моя Наташенька, только что получил твое письмо и очень обрадовался, – отвечал Евгений Львович дочери. – Время идет, мне уже порядочно лет, и то, что мы живем в разных городах, меня в последнее время тревожило и огорчало. Я чувствовал, что перебраться в Москву у меня не хватит решимости. А ты в этом году была очень занята, я тоже больше обычного, а еще и переписка наша стала разлаживаться. Я всё вспоминал тебя и Андрюшу, которого в летней суете не успел рассмотреть. И всё собирался в Москву. А тут, под самый Новый год пришла твоя открытка, которая очень обрадовала меня.
Конечно, это нечто вроде закона природы, чтобы дети, выросши, жили своей жизнью, но мы с тобой были всю жизнь еще и настоящими друзьями. И не всем законам природы следует подчиняться так уж покорно. И то, что у тебя своя жизнь, еще не причина, чтобы нам отдаляться друг от друга. Верно я говорю? Мне тебя не хватает, и я рад, что ты переедешь в Ленинград. Рад и за Олега. ЗИН производил на меня всегда хорошее, здоровое впечатление. Словом – переезжайте…
Конечно, вероятно, будут у вас трудности, пока наладится здешняя жизнь. Но к осени, я надеюсь, всё наладится. Летом можно жить на даче… Самое неприятное, конечно, – это перевод в новый ВУЗ. Нельзя ли тебе кончать его заочно? Ездить в Москву сдавать экзамены и отбывать практику? Узнай! А всё остальное, мне кажется, в Ленинграде устроится просто.
Я эту зиму чувствовал себя неважно. Вдруг подпрыгнуло кровяное давление, чего еще у меня не было. Теперь – опять приблизилось к норме…
У меня такое чувство, что ты за что-то на меня сердишься. Если это так – напиши за что. Я перебираю все причины – но не нахожу подходящих. Если сердишься, то вспомни, как мы дружили всю жизнь – и не сердись. И пиши мне. И если найдется время, – позвони… Повторяю, ваш переезд для меня событие очень радостное. Катюша шлет привет…»
Но переезд Крыжановских откладывался из-за трудностей обмена их московской квартиры на ленинградскую, и Евгений Львович снял для Наташи и Андрея дачу в Комарове. «Вчера мы наняли для Андрюши няню, – писал он Наташе в середине июня. – Ей, правда, всего только шестнадцать лет, но и наняли мы ее только на лето, на пробу. С завтрашнего дня она будет жить у нас, в ожидании вашего приезда. Я хочу, чтобы лето на этот раз было дня тебя отдыхом настоящим, чтобы ты выспалась, гуляла и спала без помех. Кроме того, Мотя свободна будет с пяти часов ежедневно и будет помогать, – ведь вы будете жить с ней в одном домике. Целый день вы будете у нас, питаться тоже будете тут, так что няня будет и в самом деле няня. В баньке, где вы жили, установлена теперь плита, так что там можно мыться, как в бане, что мы и делаем. Плита установлена и у Моти, рядом с вашей комнатой. Там будет ваша кухня. Значит, Андрюшку можно будет купать и у нас, и у вас. Ждем мы вас с нетерпением.
У нас тоже всё идет по-прежнему. Я пишу с утра до вечера – всё кончаю сценарий для Ленфильма… Здоровье у меня лучше. Всё жду тебя. Пока вы не приехали, я считаю, что лето еще и не началось. <…> Целую тебя крепко, моя родная. Твой папа».
