Охая и ужасаясь, я приступил к работе, которая к моему величайшему удивлению оказалась более легкой, чем я предполагал. Даже увлекательной. Особенно вначале, пока мне понуканье моих заказчиков не мешало. И вот вчера жизнь стала человеческой. Работу я сдал, а заказчики выехали со «Стрелой» в Москву. В основном, несмотря на то, что пьеса переписана заново, – работой своей я не слишком доволен. Всё-таки это чудище. Помесь собаки с ящерицей. Но заказчики довольны. Москва, по-моему, работы не утвердит. Пока работа продолжалась, предполагалось, что я поеду вместе с Акимовым и Райкиным и автором в Москву. Потом это решение отпало, к моему огорчению…
Натуся, ты конечно помнишь, что двадцать первого октября мой юбилей. Мне исполнится пятьдесят пять лет. Если хочешь сделать мне приятное, то позвони в Комарово. Услышать тебя и поговорить с тобой для меня будет самым лучшим подарком. Позвони днем, часов в пять, или вечером, когда тебе удобнее…»
После трех переделок Шварцем текста начались наконец репетиции спектакля в постановке Акимова. Об этой постановке и о работе со Шварцем вспоминает Аркадий Райкин: «“Евгений Львович, я вам не помешал?” – “Входите, входите. Русский писатель любит, когда ему мешают”. Дабы вы не усомнились, что он действительно только и ждет повода оторваться от письменного стола, следовал и характерно-пренебрежительный жест в сторону лежащей на столе рукописи: невелика важность, успеется… Спеша вам навстречу, он еще издали протягивал в приветствии обе руки. Обеими руками пожимал вашу… <…>
Две стихии царили в этом спектакле. Первая – стихия ярмарочного спектакля… Другая стихия – политическая сатира, обличение буржуазного общества, осуществленное нами, надо признать, в духе времени, с вульгарно-социологической прямолинейностью. Готовя “Под крышами Парижа”, много переделывали по собственной воле и по взаимному согласию, но еще больше – по требованию разного рода чиновников, курировавших нас и опасавшихся, как водится, всего на свете. Всякий раз, когда я приходил к Шварцу с просьбой об очередной переделке, мне казалось, что Евгений Львович взорвется и вообще откажется продолжать это безнадежное дело, которое к тому же явно находилось на периферии его творческих интересов. Но он лишь усмехался, как человек, привыкший и не к таким передрягам. “Ну, – говорил он, – что они хотят на сей раз… Ладно, напишем иначе”. Он принадлежал к литераторам, которые всякое редакторское замечание, даже, казалось бы, безнадежно ухудшающее текст, воспринимают без паники. Как лишний повод к тому, чтобы текст улучшить. Несмотря ни на что…»
В действительности Евгений Львович испытывал противоречивые чувства в процессе многочисленных переделок этого сценария. «Насилуя себя, работал для Райкина», – написал он об этом сотрудничестве в дневнике в мае 1957 года. Он с большой симпатией относился к Райкину, но текст был чужим и, в сущности, неблизким ему по тематике. Евгений Львович с тоской почувствовал, что его опять засасывает театральная трясина, от которой он убежал много лет назад. Чаще всего Райкин приходил к нему поздно вечером с известиями о необходимых срочных правках сценария, и Шварц работал ночью, заканчивая под утро.
Просмотр постановки московским начальством состоялся 24 января 1952 года, и Шварц с некоторым удивлением убедился, что работал не напрасно. Как он считал, упорство Акимова как постановщика спектакля противостояло стихии эстрады, и постановщик победил. Спектакль имел неожиданно большой успех. Претензии к постановке оставались, но, к счастью, небольшие. В результате Шварц настолько увлекся этим проектом, что между заседанием и репетицией написал одну интермедию к спектаклю, а затем в театре придумал еще одну совместно с Гузыниным и Райкиным. Успех постановки очень поддержал Евгения Львовича – он почувствовал, что живет, что к нему вернулось наслаждение от напряженной работы. 30 января 1952 года он записал: «Вчера спектакль шел первый раз для так называемого кассового зрителя. Играли артисты без подъема, как всегда после ответственных и напряженных генеральных репетиций со зрителями. Ошибались… Но тем не менее, успех был, и я в третий раз выходил кланяться с Гузыниным. (Третий раз за эти дни.) Но это всё не для меня. Я не привык так мало отвечать за то, что делается на сцене. Всё слеплено из кусков. Вот кусок мой. А вот Гузынина. А вот Райкина. А вот всей труппы. И всё-таки я доволен. Я всё-таки полноценный участник того, что произошло. И лучше такое участие, чем тишина, в которую я был погружен в последнее время. Это жизнь. На просмотрах (особенно на втором) было то драгоценное ощущение успеха, которое так редко переживаешь. Но больше для эстрады работать я не намерен…»
