В октябре 1952 года Шварц получил письмо от сестры Бориса Житкова, которая просила его написать о брате для общего сборника воспоминаний. И Шварц, в полном соответствии с изложенным им кредо, написал честные и последовательные воспоминания о человеке, занимавшем в 1920-е годы действительно большое место в его жизни, которого он считал классиком русской литературы. Написал о том, как Житков появился в литературных кругах Ленинграда, о его незаурядном литературном стиле, об историях, которые сначала были рассказаны им за столом, а потом превратились в книжки, о надеждах, возлагаемых на него Маршаком, о том, как Житков, даже работая над ежемесячным детским журналом «Воробей», ни на минуту «не терял высоты, не ослаблял напряжения». Написал о вкладе Житкова в детскую литературу, о его влиянии на собственное становление, о его «безжалостной честности и по отношению к себе» и страстной вере в то, что он чувствовал. Евгений Львович, по сути, исследовал характер Житкова, оценив его как совершенно оригинальное явление. Он показал странности и парадоксы Бориса, его огромную внутреннюю силу и бессознательное стремление к самоутверждению.
Написал он, наконец, и о том, как бывшие когда-то друзьями Маршак и Житков разошлись во взглядах и резко отдалились друг от друга. В ракурсе этой ссоры Житков показан как человек невероятно интенсивного, порой бессознательно перешагивающего через любые отношения литературного труда.
В финале Шварц написал о трагедии в семейной жизни Житкова, о его последних неделях и месяцах жизни. «И скоро все мы почувствовали, – подводит Евгений Львович итог своего повествования, – что на свете без Житкова стало потише, поглаже и потемней».
Вся эта работа заняла у Шварца три недели октября 1952 года и стала, вероятно, одним из самых искренних документов литературной эпохи того времени. Пронзительная откровенность этих воспоминаний, не вполне удобная для очевидцев описываемых событий, не позволила включить их в общий сборник, подготовленный сестрой Житкова, и рассказ Шварца о Житкове, названный им «Превратности характера», был впервые опубликован лишь в февральском номере журнала «Вопросы литературы» за 1987 год.
После завершения воспоминаний о Житкове Шварц возобновил работу над записями о своей юности в Майкопе, о переезде в Петроград и вхождении в литературный мир. Тогда же им были написаны эссе «Белый волк» о Корнее Чуковском и «Печатный двор» – о знаменитой ленинградской типографии и художниках-иллюстраторах детских книг того времени. Эти «портретные зарисовки» порой достаточно жестки и субъективны, но, даже отчасти соглашаясь с критиками данных записей, Шварц никогда не вносил в них правки, оставив для истории то, что считал нужным сказать. Публикация этих воспоминаний после смерти Евгения Львовича вызвала немало обид среди тех, кто был в них описан или их родственников, но отказаться от публикации издатели не захотели.
В дневниках Шварц не выражает сильных эмоций по поводу смерти Сталина в марте 1953 года. Она обозначена в них лишь как эпизод текущей жизни – отчасти, возможно, потому, что он много писал об атмосфере сталинской эпохи, пронизывающей страну, структуры власти, Союз писателей, его близкое окружение, так много понял и пережил в эту эпоху, что не мог «смаковать» это переломное событие в судьбе страны, не имел душевных сил для того, чтобы обсуждать последние новости в политических «верхах». Вот как отмечает Евгений Львович случившееся в своих записях: «5 марта. …Вчера, кончив писать, включил приемник и услышал: “Министр здравоохранения Третьяков. Начальник лечсанупра Кремля Куперин” – и далее множество фамилий академиков и профессоров-медиков. Я сразу понял, что дело неладно. А когда пришла газета, то выяснилось, что дело совсем печальное, – тяжело заболел Сталин… Сегодня бюллетень так же мрачен, как вчера…» И на этой же странице сплошным текстом следует продолжение вчерашних воспоминаний: «Попробую продолжать работу над прозой…» На следующий день – новая констатация фактов на основе газетных и радиосводок: «6 марта. Сегодня сообщили, что вчера скончался Сталин. Проснувшись, я выглянул в окно, увидел на магазине налево траурные флаги и понял, что произошло, а потом услышал радио…» И далее – без отступления, на той же строке продолжаются вчерашние воспоминания: «Возвращаюсь в двадцатые годы…»
«Мы, как никто, чувствовали ложь, – отмечал Шварц черты своего времени глазами современных ему писателей. – Никого так не пытали ложью. Вот почему я так люблю Чехова, которого бог благословил всю жизнь говорить правду. Правдив Пушкин. А ложь бьет нас, и мы угадываем всех ее пророков и предтеч…» В подтверждение этих слов можно бесконечно цитировать пьесы Шварца, герои которых ведут постоянный бой с ложью окружающего их бытия.
