Материнская любовь помогает Василисе распознать своих заколдованных сыновей в двух кленах, стоящих на лесной поляне. Для того чтобы расколдовать их, Баба-яга поручает Василисе еще одну задачу – сделать надежный замок для ее избушки на курьих ножках. Справившись и с этим заданием, Василиса запирает в избушке Бабу-ягу и, раздобыв живую воду, снимает злые чары и оживляет сыновей. Образ Василисы – работницы, мудрой матери, готовой преодолеть любые преграды ради любви к детям и неразрывно связанной с окружающей природой – в значительной степени символизирует Родину, всегда готовую защитить своих «блудных сыновей». Эта удивительно самобытная сказка наполнена добротой и человеческим теплом, и это помогает юным читателям осознать ответственность за свои поступки и важность послушания родителям.
«Два клена» стали финальным результатом работы Шварца над сюжетами сказок «Иван-честной работник» и «Василиса-работница», после написания которых он несколько раз совершенствовал их для постановок в художественной самодеятельности и для московского ТЮЗа. Сюжет «Двух кленов» включил в себя стержневые линии повествований этих сказок и одновременно стал гораздо более четко выстроенным.
Московский ТЮЗ, до того задерживавший решение о постановке «Василисы-работницы», теперь достаточно скоро и положительно отреагировал на новую пьесу. Мнительный Шварц записал в дневнике 6 декабря 1953 года: «С пьесой “Два клена” – смутное движение. Из Москвы письмо о том, что пьесу еще не рассмотрели, а здесь, в Ленинграде, ТЮЗ ею заинтересовался. И я оживился. Я успел разглядеть, что пьесы мои так медленно рассматриваются не по враждебному или подозрительному ко мне отношению, а главным образом по безразличию. А в общем, конечно, я не хотел думать в это время, что никому не нужен, но иногда это лезло в голову. И эта червеобразная мысль внушала брезгливость и отвращение…»
Впрочем, начала репетиций пьесы в московском ТЮЗе не пришлось ждать слишком долго, и в марте 1954 года Шварц поехал в Москву. «Генеральная репетиция 18 марта вызвала тот самый нездоровый, сонный отзыв всего моего существа, который я терпеть не могу, – вспоминал он. – Я дважды на самом деле засыпал, да и только. Было человек полтораста зрителей-детей. Все девочки, ученицы третьего класса. “Реакции”, как говорили на заседании художественного совета, были правильные, но то, что происходило на сцене, ни на что не было похоже… Я вместо того, чтобы придти в ярость, впал в безразличное состояние. Засыпал не только на репетиции, но и на художественном совете… А премьера состоялась только 9 апреля. Успех был, но не тот, который я люблю. Мне всё время стыдно то за один, то за другой кусок спектакля. Возможно, что не я в этом виноват, но самому себе это не докажешь. Видимо, с ТЮЗом московским, несмотря на дружеские излияния с обеих сторон, мне больше не работать. Тем не менее, и успех, и атмосфера успеха имелись налицо, и даже в ресторан ВТО[95] пошли мы небольшой компанией с Чуковскими и Рыссами, и Тусей, и Даней. И режиссером, и Якушкиной[96]. И на следующий день я проснулся без горестных ощущений. Потому что, уезжая, ждал хорошего…»
А вскоре репетиции «Двух кленов» в постановке режиссера Павла Вейсбрема, под руководством которого Шварц работал еще в ростовской «Театральной мастерской», начались и в Ленинграде. После финального «комнатного прогона» спектакля 16 октября 1954 года он обсуждался на худсовете ТЮЗа. На этот раз Шварц не увидел никакой натянутости. «Все прошло в той драгоценной и редкой обстановке доверия, – записал он, – которая и помогает актерам творить чудеса. А мне начинает в эти редкие часы казаться, что мы не напрасно живем возле этой громоздкой, неоправданно самодовольной махины. Возле театра…»
Премьера спектакля состоялась в ленинградском ТЮЗе 5 ноября 1954 года. «Тема произведения, – писала об этой постановке Наталия Сац, – всепобеждающая сила материнской любви – нужнейшая, особенно в детском театре. Роль матери правдиво играет Н. Кудрявцева. Веришь ее материнской нежности, веришь ее мужественности и находчивости в борьбе за своих детей. Тонко, с полной самоотдачей воплощает образ Котофея Ивановича А. Охитина… Очень интересен в роли Бабы-Яги артист Н. Карамышев. С заразительным юмором рисует он образ жеманной и жестокой Яги-себялюбицы. Радует интересной выдумкой режиссер П. Вейсбрем»[97]. На этот раз успех был очевиден.
