Замечательны зарисовки участников съезда, которые Шварц делал по ходу мероприятия. Одна из них касается Михаила Шолохова: «Нет, никогда не привыкнуть мне к тому, что нет ничего общего между человеческой внешностью и чудесами, что где-то скрыты в ней. Где? Вглядываюсь в этого небольшого человека, вслушиваюсь в его южнорусский говор с “h” вместо “г” – и ничего не могу понять, теряюсь, никак не хочу верить, что это и есть писатель, которому я так удивляюсь. Съезд встал, встречая его, – и не без основания. Он чуть ли не лучший писатель из всех, что собрались на съезд. Да попросту говоря – лучший. Никакая история гражданской войны не объяснит ее так, как “Тихий Дон”».
В целом съезд прошел в тяжелой атмосфере, пропитанной официозом. «Позорным дурманом грошового тщеславия» назвал его писатель Юрий Нагибин. Спустя два года Шварц подвел итоги своим взаимоотношениям с Союзом советских писателей в следующей записи: «Союз писателей появился на свет в 34 году, и вначале представлялся дружественным после загадочного и все время раскладывающего пасьянс из писателей РАППа. То ты попадал в ряд попутчиков левых, то в ряд правых, – как разложится. Во всяком случае, так представлялось непосвященным. В каком ты нынче качестве, узнавалось, когда приходил ты получать паек. Вряд ли он месяца два держался одинаковым. Но вот РАПП был распущен. Тогда мы еще не слишком понимали, что вошел он в качестве некой силы в ССП, а вовсе не погиб. И года через три стал наш Союз раппоподобен и страшен, как апокалиптический зверь. Все прошедшие годы прожиты под скалой “Пронеси господи”. Обрушивалась она и давила и правых, и виноватых, и ничем ты помочь не мог ни себе, ни близким. Пострадавшие считались словно зачумленными. Сколько погибших друзей, сколько изуродованных душ, изуверских или идиотских мировоззрений, вывихнутых глаз, забитых грязью и кровью ушей. Собачья старость одних, неестественная моложавость других: им кажется, что они вот-вот выберутся из-под скалы и начнут работать. Кое-кто уцелел и даже приносил плоды, вызывая недоумение одних, раздражение других, тупую ненависть третьих. Изменилось ли положение? Рад бы поверить, что так. Но тень так долго лежала на твоей жизни, столько общих собраний с человеческими жертвами пережито, что трудно верить в будущее».
В сентябре 1954 года в квартире Шварцев раздался телефонный звонок. Звонил кинорежиссер Григорий Козинцев, который рассказал Евгению Львовичу о сделанном ему студией «Ленфильм» предложении снять «Дон Кихота». И Шварц немедленно заразился идеей написать сценарий к этому фильму. «Продолжаю думать о “Дон Кихоте”, – писал он на следующий день. – Необходимо отступить от романа так, как отступило время. Ставить не “Дон Кихота”, а легенду о Дон Кихоте. Сделать так, чтобы, не отступая от романа, внешне не отступая, рассказать его заново».
Они давно уже были глубоко симпатичны друг другу. Можно предположить, что Козинцева и Шварца особенно сблизило то, что привычное окружение каждого из них к 1954 году перестало существовать. Шварц пережил разгром либо гибель большинства своих друзей из обэриутов и ленинградского отдела «Детгиза», а Козинцев – травлю, творческое истязание и обреченность на изгойство своего соавтора по многим работам Леонида Трауберга, объявленного «лидером антипатриотической группы буржуазных космополитов в кинематографии».
«Он знает множество вещей и думает много, на множество ладов, – писал Шварц о Козинцеве в своем дневнике. – Который поток мыслей, из множества существующих, определяет его, трудно сказать. По снобической, аристократической натуре своей, сложившейся в двадцатые годы, он насмешливо-скрытен. Как Шостакович. И Акимов. Но уязвим и раним очень сильно. На удар отвечает он ударом, но теряет больше крови, чем обидчик. Он – помесь мимозы и крапивы». Козинцев также оставил характеристику Шварца в своих дневниках: «Шварц. Соединение Тютчева и демьяновой ухи». Очевидно, что при всей любви к Шварцу Козинцеву не были близки его повышенное внимание к бытовым подробностям, бесконечная рефлексия и самокопание, пересказывание слухов и толков.
Однако в своем отношении к роману Сервантеса Козинцев и Шварц вполне сходились взглядами. Оба не любили инсценировки и предпочитали создавать самостоятельные оригинальные произведения, хотя бы и «по мотивам» классики. Это верно как по отношению ко всем пьесам Шварца, так и по отношению ко всем фильмам Козинцева (поставившего после «Дон Кихота» также «Гамлета» и «Короля Лира»). При этом впоследствии на вопрос Евгения Биневича, почему именно Шварца он пригласил для написания сценария «Дон Кихота», Григорий Михайлович ответил: «Потому что Шварц – единственный писатель, который писал о добре без сентиментальности!»
В конце августа 1954 года студия «Ленфильм» по согласованию с Главным управлением кинематографии приступила к работе над экранизацией «Дон Кихота», а Шварц начал почти ежедневно работать над сценарием, о чем свидетельствуют его дневниковые записи.
