Как отмечал Шварц, его доклад понравился, но вызвал слишком много разговоров. На него обиделся Дмитрий Чевычелов, бывший в то время директором ленинградского Детгиза, а также те, кто был раздражен успехом этого выступления. «Словом, я неосторожным движением привел в действие ядоперегонную конструкцию, – писал Евгений Львович. – А это мне вовсе не по характеру. Я хочу одного: “оставьте меня в покое”. А здоровое желание: “дайте додраться” – к сожалению, никогда не было мне свойственно… И среди этого комплекса на первом месте брезгливость к самому себе: как может пугать меня перешептывание и суета за моей спиной…» Тем не менее по результатам доклада на собрании ленинградского отделения СП Шварцу было выдано удостоверение делегата съезда с правом решающего голоса.
«Второй Съезд писателей открылся 15 декабря в Большом Кремлевском дворце, – вспоминал Корней Чуковский. – Я сел рядом с Евгением Шварцем, который тут же написал мне в Чукоккалу: “Филиал Чукоккалы № 14. / Во Дворце 15 декабря. / Не всякий Швец попадает во дворец. / Е. Шварц, б. секретарь К. Чуковского”».
Начало съезда Шварц описал с обычным юмором: «Огромный зал. Ровно в четыре появляется Костя Федин, седой, строгий, стройный. Он ведет под ручку Ольгу Дмитриевну Форш. Она медлительно спускается по проходу к столу президиума. И не успевает она стать на свое место, как из дверей налево, противоположных тем, из которых вышли Федин и Форш, появляется президиум ЦК в полном составе. Зал стоя аплодирует. Президиум отвечает залу тем же. Затем Ольга Дмитриевна внятно и громко читает обращение к съезду. Это самый торжественный его момент. И объявляет его открытым. Далее ведет собрание Федин… Размахивая руками и глядя в рукопись, начинает Сурков свой трехчасовой доклад… В шесть часов был объявлен перерыв, и самая загадочная и могущественная часть нашего президиума удалилась и не вернулась больше. И я, утомленный всеми происшествиями дня, стал постепенно засыпать под монотонные вопли помахивающего кулаками Суркова. И оглянувшись, увидел, что я не одинок… Вот у самого докладчика язык стал отказывать… Все выше вздымает кулаки Сурков, все ниже наклоняется к докладу, к его листкам и, наконец, – о счастье – провозглашает последние фразы. Аплодисменты…»
Во второй день Съезда Шварц получил неожиданный удар от писателя Бориса Полевого, обругавшего его творчество и обвинившего его в «формализме». В сущности, Полевой лишь повторил тезис Дмитрия Нагишкина, двумя годами раньше (18 апреля 1952 года) сказавшего на совещании по детской литературе о том, что в «Сказке о потерянном времени» «живая действительность принесена в угоду вымыслу, не подкрепленному жизнью» и о том, что он не нашел в этом произведении «сказочного эквивалента советской меры времени». Теперь Полевой обрушился с критикой на довоенную сказку Шварца «Рассеянный волшебник», негодуя на то, что «инженера-волшебника автор почему-то заставляет делать… механическую собачку, а аппарат, задуманный им для того, чтобы приносить пользу людям, из-за рассеянности этого человека оказывается испорченным». Результатом этой работы Шварца, по мнению Полевого, «помимо воли автора, получилась пошлость, больше того – вредная пошлость. Действительность оказалась принесенной в жертву безвкусному вымыслу…». В конце своего выступления Полевой заявил, что советскую сказку нужно больше всего беречь от формализма во всех его проявлениях. После этого выпада и без того тяжелая атмосфера съезда в жарком Колонном зале стала труднопереносимой для Евгения Львовича. «А тут еще замешался Роу, – вспоминает Шварц о событиях того дня. – Звонит в панике, что сценарий может не пойти, раз обо мне такое сказано… В искупление ленинградских успехов – “Двух кленов”, содоклада о детской литературе и прочего, – я сейчас просто в загоне. Впрочем, попробуем как-нибудь пережить и это…»
В перерывах между сессиями съезда шла фотосъемка. Шварц вспоминает встречу с Полевым в фойе после упомянутого выступления: «Увидев меня, он, длинный, но начинающий полнеть, мертвенно бледный, черноглазый с приспущенными веками, черноволосый, добродушно захохотал и сказал: “Он со мной не захочет сниматься!” И завязался разговор, из которого я понял, что кроме убийц из ненависти или по убеждению, или наемных, есть еще и добродушные. По неряшеству».
Творчество Шварца не было упомянуто в выступлениях Маршака и Чуковского. Единственным писателем, заступившимся за него после выпада Полевого, была Ольга Берггольц, которая сказала: «Театры жалуются на отсутствие репертуара, а у нас существует такой мастер драматургии, даже “не вошедший в обойму” именитых драматургов и кинорежиссеров, как Евгений Шварц. Напрасно товарищ Полевой говорил о нем только как об инсценировщике. Это талант самобытный, своеобразный, глубоко гуманный. У него ведь не только пьесы для детей. Однако его пьесы для взрослых лежат, их не ставят, о них не пишут…»
