«Начал писать “Дон Кихота”, – пишет он 13 сентября, – и стало страшно. Трудно схватить его дух. Сервантес был сыном врача – единственное утешение». Шварца радовало то, что и сам он был сыном врача, а значит, их семейная атмосфера могла в чем-то иметь сходство. А вот запись от 17 сентября: «Продолжаю читать “Дон Кихота” и все глубже погружаюсь в его воздух… Мне становится ясен конец фильма. Дон Кихот, окруженный друзьями, ждет приближения смерти. И утомленные ожиданием, они засыпают. И Дон Кихот поднимается и выходит. Он слышит разговор Росинанта и Серого. Разговор о нем. Росинант перечисляет, сколько раз в жизни он смертельно уставал. Осел говорит, что ему легче, потому что он не умеет считать. Он устал, как ему кажется, всего раз – и этот раз все продолжается. Ночью не отдых. Отдыхаешь за едой. А когда нет еды, начинаешь думать. А когда делаешь то, что не умеешь, то устаешь еще больше. И оба с завистью начинают было говорить, что хозяин отдыхает. И вдруг ворон говорит: “Не отдыхает он. Умирает”. И с тоской говорят они: “Да что такое усталость. В конюшне – тоска”. Оба вспоминают утро. Солнце на дороге. Горы. И Дон Кихот соглашается с ними…»
После прочтения Шварцем статьи литературоведа Константина Державина об инсценировках «Дон Кихота» для него сразу побледнел тот мир, близость которого он до сих пор чувствовал. Он понял, что не хотел бы делать никаких экранизаций и инсценировок, осознал свое неприятие такого метода работы. Изобилие материала о романе его не вдохновляло, но усилилась вера в его собственное ощущение духа того времени. «Я перечитал роман и вижу, что там целый мир, который дает возможность рассказать то, что хочешь, – отмечает Шварц 23 сентября. – А хочу я рассказать следующее: человек, ужаснувшийся злу и начавший с ним драться, как безумец, всегда прав. Он умнеет к концу жизни. Умирает Дон Кихот с горя. И потому что отрезвел, то есть перестал быть Дон Кихотом».
С октября работа над «Дон Кихотом» пошла полным ходом. Евгений Львович работал теперь с наслаждением, боясь только испортить уже написанное. «Сегодня оставил Козинцеву четырнадцать страниц сценария и три страницы плана, – записал Шварц 21 ноября. – Двадцать пять эпизодов. Никогда еще не работал так жадно».
Сотрудничество с Козинцевым оказалось удивительно плодотворным. Когда Григорий Михайлович полностью придумал сюжет фильма, то Шварц боялся, что это будет для него трудно или обидно, но вскоре он отметил, что то, что придумал Козинцев, оказалось вполне обсуждаемым, а некоторые его выдумки – блистательными.
«Приблизился к концу этот страшный и счастливый, и мучительный, и богатый событиями год, – отмечал Шварц в конце 1954 года, вернувшись в Ленинград после Второго съезда писателей. – Не знаю, как мы будем жить в новом году. Знаю, что я могу работать лучше, чем в последние годы… Написал по-новому “Дон Кихота”… Однако, на съезде отравился я основательнее, чем предполагал. Вчера играли пятый квинтет Шуберта. И с ужасом убедился я, что похожий на обморок сон напал на меня, как в Доме союзов. Не мог слушать я и Бетховена. Незнакомое мне трио. Фортепьянное. И знакомое мне трио ре минор Моцарта. И только знакомое фортепьянное трио Бетховена привело меня в чувство. Третье. И я подумал: “А вдруг я в Москве не устал, а состарился. Ничего удивительного: ведь мне пятьдесят восемь лет”. Но мысль эта не огорчает меня, а скорее радует: вот как я славно придумал!»
А в начале 1955 года Шварц придумал новый жанр для своих дневниковых записей, назвав его «Телефонной книжкой». И стал последовательно, по буквам алфавита, писать литературно-психологические портреты тех, кому он звонил, начиная с Акимова, или заметки о своем восприятии некоторых организаций. Эта работа продолжалась теперь независимо от работы над «Дон Кихотом», отдельно от нее.
