Давал ли я кому-нибудь счастье? Не поймешь. Я отдавал себя. Как будто ничего не требуя, целиком, но этим самым связывал и требовал. Правилами игры, о которых я не говорил, но которые сами собой подразумеваются в человеческом обществе, воспитанном на порядках, которые я последнее время особенно ненавижу. Я думал, что главные несчастья приносят люди сильные, но, увы, и от правил и законов, установленных слабыми, жизнь тускнеет. И пользуются этими законами как раз люди сильные для того, чтобы загнать слабых окончательно в угол. Дал ли я кому-нибудь счастье? Пойди разберись, за той границей человеческой жизни, где слов нет, одни волны ходят. И тут я мешал, вероятно, а не только давал, иначе не нападало бы на меня в последнее время желание умереть, вызванное отвращением к себе. Что тут скажешь, перейдя границу, за которой нет слов. Катюша была всю жизнь очень, очень привязанной ко мне. Но любила ли, кроме того единственного и рокового лета 29 года, – кто знает. Пытаясь вглядываться в волны той части нашего существования, где слов нет, вижу, что иногда любила, а иногда нет, – значит, была несчастлива. Уйти от меня, когда привязана она ко мне, как к собственному ребенку, легко сказать! Жизни переплелись так, что не расплетешь в одну. Но дал ли я ей счастье? Я человек непростой. Она – простой, страстный, цельный, не умеющий разговаривать. Я научил ее за эти годы своему языку, но он для нее остался мертвым, и говорит она по необходимости, для меня, а не для себя. Определить талантлив человек или нет, невозможно, – за это, может быть, мне кое-что и простилось бы. Или учлось бы. И вот я считаю и пересчитываю – и не знаю, какой итог…»
Накануне очередного дня рождения Евгений Львович сделал неутешительную запись в «Амбарной книге»: «Обычно в день рождения я подводил итоги: что сделано было за год. И первый раз я вынужден признать: да ничего! Написал до половины сценарий для Кошеверовой. Акимов стал репетировать позавчера, вместе с Чежеговым[109], мою пьесу “Вдвоем”, сделанную год назад. И больше ничего. Полная тишина. Пока я болел, мне хотелось умереть. Сейчас не хочется, но равнодушие, приглушенность остались. Словно в пыли я или в тумане. Вот и все».
И всё же в домашнем кругу день рождения был отмечен – пришла дочь с внуками и соседи – Леонид Пантелеев и Эйхенбаумы.
Как всегда, искренне и пронзительно в день рождения Шварца прозвучали стихи Ольги Берггольц, написанные к этой дате: «Простите бедность этих строк, / но чем я суть их приукрашу? / Я так горжусь, что дал мне Бог / поэзию и дружбу Вашу. / Неотторжимый клин души, / часть неплененного сознанья, / чистейший воздух тех вершин, / где стало творчеством – страданье, – / вот надо мною Ваша власть, / мне все желаннее с годами… / На что бы совесть оперлась, / когда б Вас не было меж нами?!»
В первых числах нового, 1958 года Шварцу написал Гарин. В Театре сатиры наконец «лед тронулся», и после долгих обсуждений и подбора актеров состоялся показ спектакля худсовету. «Задиристое руководство поставило вопрос так: показать все сделанное худсовету и директору, – рассказывал в письме Гарин. – И вот мы, седые и старые, сдавали экзамен молодым и нахальным. К тому же меня отправили в экспедицию в Закарпатье. Всё проводила Хеська с удивительно симпатичными и милыми молодыми актерами (Вы знаете, что это спектакль молодых актеров театра).
Показ прошел первоклассно. План уже сверстанный – разверстали и дали Тени полный ход. Макет приняли очень хорошо. Итак – декорации уже в работе. Мы репетируем на сцене. Сейчас коптим над вторым актом – он приближается к завершению. Думаю, если не произойдет каких-нибудь экстра-ординарных событий, то числу к 20-му февраля Тень, как говорится, увидит свет рампы».
Но все эти события были уже за пределами жизни, отпущенной Евгению Львовичу. Он уходил и постепенно отдалялся от надежд и забот своих друзей и почитателей. Возможность встречаться с ним Екатерина Ивановна предоставила только самым близким людям.
«У него был очередной инфаркт, – рассказывал Леонид Пантелеев. – Было совсем плохо, врачи объявили, что остаток жизни его исчисляется часами. И сам он понимал, что смерть стоит рядом. О чем он говорил в эти решительные мгновения, когда пульс его колотился со скоростью 220 ударов в минуту?
Он просил окружающих:
– Дайте мне, пожалуйста, карандаш и бумагу! Я хочу записать о бабочке.
Думали, бредит. Но это не было бредом.
Болезнь и на этот раз отпустила его, и дня через два он рассказывал мне о том, как мучила его тогда мысль, что он умрет, – сейчас вот, через минуту умрет, – и не успеет рассказать о многом, и прежде всего об этой вот бабочке.
– О какой бабочке?
– Да о самой простой белой бабочке. Я видел ее в Комарове – летом – в садике у парикмахерской…
– Чем же она тебе так понравилась, эта бабочка?
– Да ничем. Самая обыкновенная вульгарная капустница. Но, понимаешь, мне казалось, что я нашел слова, какими о ней рассказать. О том, как она летала. Ведь ты и сам знаешь, как это здорово – найти нужное слово».
