«Я навестил его незадолго до смерти, – вспоминал Николай Чуковский. – Он лежал; когда я вошел, он присел на постели. Мне пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы не показать ему, как меня поразил его вид. Мой приход, кажется, обрадовал его, оживил, и он много говорил слабым, как бы потухшим голосом. Ему запретили курить, и его это мучило. Всю жизнь курил он дешевые маленькие папироски, которые во время войны называли “гвоздиками”; он привык к ним в молодости, когда был беден, и остался верен до конца. Несмотря на протесты Екатерины Ивановны, он все-таки выкурил при мне папироску… И смотрел на меня тем беспомощным, просящим и прощающим взором, которым смотрит умирающий на живого…»
Через несколько дней, когда Евгений Львович часто бывал уже в бессознательном состоянии, и Екатерина Ивановна с помощью Марины Николаевны Чуковской переворачивали его, чтобы поменять под ним простыни, он, ненадолго придя в сознание, со свойственным ему юмором прошептал: «Ню!»
Перед смертью он исповедовался и причастился. Его напутствовал известный ленинградский священник протоиерей Евгений Амбарцумов[110].
«Катя, спаси меня!» – едва слышно сказал Евгений Львович жене перед смертью. Эти слова были последними. Вера в любовь всегда была его спасательным кругом, и любовь к Екатерине Ивановне до конца оставалась незыблемой основой его жизни. «А вдруг ты и не умрешь, – говорит жене Волшебник в “Обыкновенном чуде”, – а превратишься в плющ, да и обовьешься вокруг меня, а я, дурак, обращусь в дуб. Честное слово, с меня это станется. Вот никто и не умрет из нас, и все кончится благополучно».
Земная жизнь Евгения Шварца окончилась 15 января 1958 года.
Ленинградская пресса отозвалась на смерть писателя множеством некрологов, а к Екатерине Ивановне нескончаемым потоком полетели телеграммы с соболезнованиями. Вот лишь некоторые из них:
«Скорблю, что болезнь помешала мне отдать последний долг большому писателю и прекрасному человеку – Ахматова».
«Всем сердцем горюю об утрате дорогого друга, замечательного писателя, доброго чуткого мудрого человека, Евгения Львовича. Пусть Вас поддержит в тяжком горе память о его чистой светлой жизни, нежная любовь к нему множества известных и неизвестных друзей. Ваш Маршак».
Итог жизни друга подвел Николай Чуковский: «В советской литературе проработал он лет тридцать пять, но только к концу этого периода стали понимать, как значительно, важно, своеобразно и неповторимо все, что он делает. Сначала это понимали только несколько человек, да и то не в полную меру. Потом это стали понимать довольно многие. И с каждым годом становится все яснее, что он был одним из замечательнейших писателей России».
«Я приехал проводить Шварца в последний путь, – вспоминал Леонид Малюгин. <…> Я ехал в автобусе с мертвым Шварцем и думал о том, что он прожил жизнь трудную, но счастливую. Он не знал суеты, все его дела, мысли, интересы были отданы литературе. У него были произведения сильные, средние и просто слабые, но не было ни одного, написанного по расчету, в угоду обстоятельствам времени. О нем можно было говорить разное, но никто не мог упрекнуть его в неискренности. Он ни разу в жизни не солгал в искусстве, никогда не приукрашивал, ни разу не покривил душой, не слукавил… Слово “бессмертие” – торжественное, Шварц боялся таких слов. Но что может быть радостнее для художника, когда его творения выдерживают проверку временем, когда они волнуют не только современников, но и потомков».
Добавим к этому, что Шварц, в сущности, всю жизнь отстаивал свое право на собственный голос, право писать «не по шаблону», не подчиняясь господствовавшей идеологии. Даже его сказки, вопреки всем традициям жанра, как правило, лишены счастливого сказочного финала. Они всегда наполнены глубочайшим смыслом, всегда имеют философскую подоплеку. Таким образом, Шварц, ставший единственным сказочником в мировой драматургии, создал новый литературный жанр – философскую сказку, облеченную в форму пьесы.
Более того, в своих философских пьесах-сказках Шварц использует новаторский прием, который поэт и литературовед Лев Лосев назвал приемом стилистического контраста. «Поэтому, – пишет Лосев, – так вреза́лись в память, превращались в крылатые цитаты и входили в идиоматику русской интеллигенции все эти знаменитые фразы Шварца:
