К исходу третьих суток пути, 5 октября 1921 года, они прибыли в Петроград. Город показался Евгению необычайно темным – по всей видимости, это ощущение было связано не только с недостатком освещения во времена послереволюционной разрухи, но и с темным, туманным пониманием Шварцем собственного будущего в этом городе. «И, шагая по Суворовскому, испытывал я не тоску… а смутное разочарование, – вспоминал он о своем приезде в Петроград осенью 21-го года. – Мечты сбылись, Ростов – позади, мы в Петрограде, но, конечно, тут житься будет не так легко и просто, как чудилось. Петрограду, потемневшему и притихшему, самому туго. Навстречу нам то и дело попадались красноармейцы, связисты – тянули провода: ночью сгорела телефонная станция».
Всю труппу разместили на втором этаже Первого отеля Петросовета, на углу Невского и Владимирского проспектов. Комнаты оказались большими и светлыми, но холодными. Посередине самой большой комнаты стоял стол, накрытый белоснежной скатертью, на нем – графины с водой. В подвале обитало множество крыс, которые безнаказанно забирались наверх по шкафам и оттуда для развлечения прыгали вниз на постели, сбегая затем на пол. Крысы пожирали или утаскивали в свои норы всё, что оставалось без присмотра – так, что даже ботинки приходилось прижимать ножками кроватей на время сна. На ночь включали свет. Быт был по существу общим, коммунальным, и это обстоятельство значительно облегчало заботы каждого. Участники труппы получали довольствие, чаще всего – картошку. Организовали график дежурств, дежурные отвечали за уборку и приготовление еды.
Шварца поразили своей красотой деревья на Мойке, напротив Елисеевского особняка, в то время – Дома искусств. Несмотря на то что был уже октябрь, они стояли пышные, без единого желтого листика, и Евгению чудилось, что они обещали ему счастье.
Помещение под театр труппа получила в Третьем Доме Просвещения на Владимирском, 12. Днем шли репетиции и подготовка декораций к новой сцене, а вечером, если выдавалось свободное время, гуляли по пустынному городу или общались с новыми знакомыми. Так театр готовился к открытию сезона.
Однажды Женя и Тоня решили навестить Мариэтту Шагинян[41] в Доме искусств, который помещался в елисеевском особняке на углу Мойки и Невского. Надо сказать, что Дом искусств (сокрашенно ДИСК) был задуман Максимом Горьким, чтобы объединить в своих просторных стенах литераторов, художников, музыкантов и актеров, чтобы стать центром всех искусств, где в общении с мастерами росла бы художественная молодежь. Задачами такого центра были также организация литературно-музыкальных вечеров, концертов и выставок, издание книг. Дом искусств представлял собой дворец постройки XVIII века, занимающий целый квартал между Мойкой, Невским и Морской и состоящий из трех этажей, включающих 63 комнаты. Семинар литературной критики вел здесь Корней Чуковский, семинар прозы – Евгений Замятин; в Доме искусств также в разное время размещались несколько издательств и семинаров, каждый из которых оставил тот или иной след в литературной жизни Петрограда. Среди ведущих таких семинаров были, в частности, Николай Гумилев, Михаил Лозинский, Виктор Шкловский и другие.
Шагинян очень доброжелательно относилась к «Театральной мастерской» еще с ростовских времен. «Увидев деревья вдоль набережной, высокие, с пышной и свежей зеленью, несмотря на осень, я испытал внезапную радость, похожую на предчувствие, – вспоминал Шварц свое первое посещение Мариэтты Шагинян. – Длинными переходами попали мы в большую комнату со следами былой роскоши, с колоннами и времянкой. И тут я впервые увидел Ольгу Форш[42], которая была у Шагинян в гостях. Мариэтта Сергеевна принадлежала к тем глухим, которые говорят нарочито негромко. Выражение она имела разумное, тихое, тоже несколько нарочитое, но мне всегда приятное. Приняла она нас ласково.
Зато Ольга Дмитриевна пленила меня и поразила с первой встречи. Она принадлежит к тем писателям, которые в очень малой степени выражают себя в книжках, но поражают силой и талантливостью при личном общении. Форш, смеясь от удовольствия, нападала на Льва Васильевича Пумпянского[43], которого я тогда вовсе не знал. Смеялась она тому, что сама чувствовала, как славно у нее это получается. Говорить приходилось громко, чтобы слышала Шагинян. Казалось, что говорит Форш с трибуны, и это усиливало еще значительность ее слов. И прелестно, особенно после идиотских театральных наших свар, было то, что нападала она на Пумпянского с высочайших символистско-философских точек зрения. Бой шел на небесных пространствах, но для обличений своих пользовалась Ольга Дмитриевна, когда ей нужно было, земными, вполне увесистыми образами. И мы смеялись и понимали многое, понятия не имея о предмете спора».
