В целом литературная атмосфера Петрограда показалась Шварцу куда более человечной, чем в московском литературном кафе «Стойло Пегаса». Он чувствовал себя влюбленным почти во всех без разбора людей, ставших писателями. И это, вместо здорового профессионального отношения к ним и к литературной работе, погружало его в робкое и почтительное оцепенение. «И вместе с тем, – писал Шварц, – в наивной, провинциальной требовательности своей я их разглядывал и выносил им беспощадные приговоры. Я ждал большего. От них, от Москвы в свое время. А писатели стали бывать у нас в гостях. Взял нас под покровительство Кузмин, жеманный, но вместе с тем готовый ужалить. <…> С ним приходил Оцуп, поэт столь положительного вида, что Чуковский прозвал его по начальным буквам фамилии Отдел целесообразного употребления пайка. Появился однажды Георгий Иванов, чуть менее жеманный, но куда более способный к ядовитым укусам, чем Кузмин».
Дар импровизатора и пародиста, которым в избытке был наделен Шварц, уже тогда был оценен не только взрослыми, но и детьми. Дети окружали Шварца всюду, где он появлялся в качестве организатора или актера, и особенно в Доме искусств, где он бывал всё чаще. В пантомимах, которые Шварц ставил в Доме искусств, дети у него и плавали, и карабкались куда-то по воображаемой лестнице, и вообще готовы были на всё по его приказу. Ольга Форш, назвавшая Дом искусств «Сумасшедшим кораблем» в своем одноименном романе, так писала о Шварце, выведенном ей в романе под именем «Геня Чорн»:
«Пронеслась весть, что идет “любимец публики” Геня Чорн с своей труппой. Превалирование воображения над прочим умственным багажом было в голодные годы спасительно. Геня Чорн – импровизатор-конферансье, обладавший даром легендарного Крысолова, который, как известно, возымел такую власть над ребятами, что, дудя на легонькой дудочке, вывел весь их мелкий народ из немецкого города заодно с крысами, – Геня Чорн сорганизовал недомерков[44] мужского и женского пола из всех кают Сумасшедшего Корабля. Сейчас он вознес римский свой профиль и скомандовал:
– Встреча флотов Антония и египетской Клеопатры. За отсутствием кораблей и подходящих героев действие будет представлено одним первым планом – игрой восхищенных дельфинов. Дельфины, резвитесь!
Геня Чорн одним профилем возбуждал честолюбие труппы. Дельфины-недомерки, чтобы перенырнуть друг друга, в кровь разбили носы. Пострадавших восхищающий Чорн вывел перед всеми и сочувственно возгласил:
– Почтим плеском ладоней героев труда!
Потом перешли к гвоздю труппы – “Посадка в Ноев ковчег и коллективное построение слона”.
Менее доверчивый к Божьему промыслу, чем праотец Ной, Геня Чорн заявил, что в ковчег сажать будет не “пары чистых с нечистыми”, как до революции было принято, а созвучней эпохе – для защиты ковчега, в него первыми сядут войска.
Сам ковчег объявлен был невидимкой, как приставший к пристани на реке Карповке у Дома Литераторов, – но парад погружаемых войск был вострублен.
Протопала тяжело пехота, резвей – кавалерия и, наконец, несколько непристойно подчеркнувшая свой род оружия артиллерия. Публика развеселилась и, сидя на “Энциклопедическом” как на былом мягком, писатели ждали, как дети, каким образом Геня Чорн введет нерассыпанным в узкие двери уже громко трубившее хоботом коллективное построение слона…»
Много позднее Шварц написал в дневнике о том, что в своем романе Форш вывела его непохоже, но указал при этом, что в произведении чувствуется тогдашнее отношение к нему в литературных кругах, за которые он в то время «цеплялся со всем уважением, даже набожностью приезжего чужака и со всем упорством утопающего». «Женя Шварц был задумчивый художник, с сердцем поэта, он слышал и видел больше, добрее, чем многие из нас, – писала впоследствии Форш. – Он в те годы еще не был волшебником, он еще только “учился”, но уже тогда мы видели и понимали, как красиво раскроется его талант. <…> Я помню его юношески худым, с глазами светлыми, полными ума и юмора. В первом этаже в большом, холодном и почти пустом зале мы читали и обсуждали наши произведения. Здесь мы экспромтом разыгрывали без всяких репетиций сценки-пародии Шварца на свою же писательскую семью, ее новую, трудную, еще такую неустроенную, но веселую и необыкновенную жизнь. Шварц изумлял нас талантом импровизации, он был неистощимый выдумщик. Живое и тонкое остроумие, насмешливый ум сочетались в нем с добротой, мягкостью, человечностью и завоевывали всеобщую симпатию…»[45]
