В сентябре в репертуар ТЮЗа сезона 1928/29 года «Ундервуд» был наконец включен в перечень разрешенных Облреперткомом новых пьес. На очередном художественном совете театра заместитель заведующего театром А. Дальский говорил о том, что пьесы с серьезной идеологически ценной проблематикой темы превышают уровень понимания младших зрителей ТЮЗа, и потому «Ундервуд» – «единственная пьеса, которая при незначительных литературных изменениях может отвечать уровню понимания малышей».
«Я буквально вцепился в пьесу, – вспоминал режиссер ТЮЗа Борис Зон. – Шутка ли – первая советская сказка, как окрестили ее актеры… Пьеса проходила все репертуарные и прочие инстанции со скрипом. Очень сбивали с толку кажущиеся жанровые противоречия пьесы. Судите сами: удивительно всё похоже на сказку, и вместе с тем это наша жизнь и наши дни. Понятное дело, получив в руки такой увлекательный материал, театр постарался до конца раскрыть сказочные намеки автора…»
«Мой бедненький песик, – писал Евгений Кате в январе 1929 года. – мне без тебя нечем жить. <…> Мне темно без тебя как без света. Мне очень холодно жить. Я сам не знал, как я тебя всё время люблю. Я, оказывается, всё время, каждый день отговаривался тем, что вечером увижу тебя. Мой Котик, мой тепленький. Я вчера ушел от тебя, а сам остался с тобой. Я работал, потому что помнил: ты мне велела работать, а сам всё о тебе, всё о тебе <…>».
В феврале Екатерина Ивановна ушла от мужа. Через два месяца после этого, в середине апреля, у Гаянэ Николаевны родилась дочь, названная Наташей, но Евгений всем сердцем и душой был уже с Катей. Еще через два месяца он окончательно ушел к ней из семьи.
Новый дом созидался непросто – сначала они с Катей жили в съемной комнате на первом этаже, и, как вспоминает Шварц, «гости стучали прямо в окна». С деньгами по-прежнему было трудно. «Время бедное, – описывает Евгений Львович быт того времени, – конец 29-го, 30-й год. Коллективизация. Магазины опустели. Хлеб выдавали по карточкам. Серые книжки, похожие на теперешние сберегательные. Талоны не вырезались – ставился штамп на данное число. Мясо, всё больше фарш, покупали мы на рынке <…> Печь в кухне, как и во всех квартирах, находилась как бы в параличе после революции. Дров было недостаточно в городе даже во времена нэпа, а в тридцатых годах и совсем поприжало. Там горели керосинки, тоже обиженные, заброшенные, с подтеками…» По квартире бегали крысы и, входя в уборную, часто приходилось стучать, чтобы отогнать их от бачка унитаза, из которого они пили воду. Обстановка в комнате Шварцев была более чем скромная – узкая «девичья» кровать, шкафчик, тумбочка, купленный у хозяев обеденный стол. А письменным столом служил массивный, розового мрамора стол под умывальный таз.
Примерно в это время неподалеку от Невского проспекта, на Троицкой улице был построен новый дом для писателей, куда постепенно стали заселять наиболее авторитетных и признанных «мастеров слова». После переезда одних писателей постепенно освобождалась жилплощадь, которую распределяли между писателями рангом ниже. С немалым трудом Евгений и Катя получили две комнаты на Литейном проспекте. Один из соседей Шварцев по этой квартире, художник Калужнин, «чудак от темени до пят», как описывает его Шварц, жил в «пыльном логове»: «Пыль, копоть, грудой сваленные холсты. Керосинка. Остатки еды. На мольберте картина, тоже будто написанная пылью и посиневшая от холода», и вторая соседка «совсем уж безумная». Меблировка была также крайне скромной, зато появился письменный стол, который Шварц описывает так: «Столик был крошечный и имел дурную привычку становиться на колени, роняя на пол рукописи и чернильницу. Передние ножки у него как-то подгибались».
Но всё это было вторичным для Евгения. «Теперь я понимаю, что сильнее всего в моей жизни была любовь, – вспоминал Шварц. – Любовь к Милочке определила детство и юность. Первый брак был несчастным потому, что домашние яды выжгли, выели любовь из моей жизни. Но вот я стал искать, придумывать влюбленность. Притворяться. Пока в 1928 году не встретился с Катей, и кончились неистовые будни моей семейной жизни. Снова любовь, не слабее первой, наполнила жизнь. И я чудом ушел из дому. И стал строить новый. И новее всего для меня стало счастье в любви. Я спешил домой, не веря себе. До тех дней я боялся дома, а тут стал любить его. Убегать домой, а не из дому».
