Сказка вошла в пьесу незаметно для самого автора: образ жадной и жестокой Варварки очень напоминает сказочную Мачеху, в то время как постоянно притесняемая ею Маруся, несмотря на пионерский галстук, являет собой образ трогательной и бесстрашной Золушки.
Позднее Шварц утверждал: «Мне и в голову не приходило, что я пишу в какой-то степени сказку; я был глубоко убежден, что пишу чисто реалистическое произведение». И всё же, несомненно то, что работая над созданием «Ундервуда», автор приоткрыл дверь сказочному и необыкновенному в своей пьесе, не подчинившись преобладавшему тогда диктату педологов[58] в детской литературе и искусстве.
Психологическая достоверность образов в «Ундервуде» еще мало интересовала Шварца – в своей первой пьесе он лишь обозначает каждое из действующих лиц какой-то характерной, ни с чем не ассоциирующейся особенностью. «Я сильная!» – уверенно убеждает старьевщика Антошу Маруся, в то время как сам Антоша признается ей в обратном: «Я человек слабый, я послушный». Впоследствии Шварцу не раз ставили в упрек сюжетную прямолинейность и слишком очевидную наглядность отрицательных персонажей. В то же время написанный автором образ Маруси очень непосредственен и сразу завоевывает симпатии зрителя. Рассказывая подругам о перемене, произошедшей с Варваркой, Маруся говорит с ними образным и ярким языком: «По комнатам летает чижиком! Щечки красные. Сама себе мигает. Сама с собой говорит». Одержав победу над злом, Маруся по-детски торжествующе восклицает: «А в отряде-то! В отряде-то! Из них никто по радио не говорил. Мальчишкам нос какой!»
С образом Маруси Шварц не расставался впоследствии на протяжении многих лет своего творчества – мы не раз еще встретим храбрую и восторженную девочку на страницах его книг.
Вдохновленный своей любовью, Шварц вышел наконец на новый уровень литературного творчества. В середине июня он прочитал пьесу на художественно-педагогическом совете ТЮЗа и принял участие в ее последующем обсуждении. На этот раз Евгений был уверен в полноценности своего произведения и не принял большую часть прозвучавшей на совете критики, хотя и был, по сути, только начинающим автором первой пьесы. Выступающим он ответил, называя себя в третьем лице:
«По поводу всего, касающегося “словесной” стороны пьесы, трудно что-либо ответить. По-видимому, в этом отношении автор и его оппоненты “не сошлись ушами”. Автор за диалог отвечает. Он так слышит своих персонажей. Но, впрочем, это область вкусовых ощущений, о которых нельзя “спорить”. Но говорившие против пьесы высказали ряд соображений спорных, с точки зрения автора, и на них он отвечает:
1) “Мелкий, неглубокий сюжет…” Можно, пожалуй, говорить о том, что идея недостаточно глубока. Но это уже другой вопрос. Что же касается “сюжета”, то его нельзя считать “мелким”. Абсолютно “мелкого” не существует. Сюжет пьесы достаточно “сложен”… Задачей построения сюжета было «взволновать» ребят, а вовсе не оставить их равнодушными, и этим объясняется целый ряд “приемов” и соотношений.
2) “Нет сегодняшнего дня…” Это неверно. Все “детали”, о которых упоминалось, возможны только сегодня. И в этом отношении несправедлив упрек во “вневременности” и “внепространственности” пьесы. Правда, в пьесе нет специфического “быта” как такового, но “быт” – чрезвычайно сложное явление. Трудно разобраться в этом понятии, когда речь идет применительно к взрослой пьесе, а тем более – пьесе, написанной для детей. “Быт” является для нас чем-то таким уже знакомым, обычным, близким, что его можно в какой-то мере уже не показывать, а называть.
3) “Радио неуместно, надуманно, искусственно…” Но то, что дано в этом отношении в пьесе, фактически возможно. По “радио” можно говорить. Завтра “радио” уже не будет “фокусом”, “радио” это наше сегодня. Пусть не близкое “сегодня”, но мы этим живем, и было бы странно отвергать “выдумку” только потому, что так пока не бывает. Но так должно быть. Потому совершенно уместно и “радио” в пьесе именно в такой подаче.
