«Вначале, как положено, был донос, судя по всему, – из детского сектора Ленгосиздата, – писал первый публикатор данного дела Игорь Мальский. – Уж больно идеологически невыдержанная вольница образовалась в этом секторе, да еще заумники нашли здесь великолепную отдушину: не печатают заумь – они сделались детскими писателями, да еще самыми популярными из состава сотрудников любимейших детских журналов “Еж” и “Чиж”. Донос, если на него правильно отреагировать, решал бы сразу две проблемы: поставить крест на “заумниках” и осадить С. Я. Маршака, с чьей подачи развелось всё это бесклассовое безобразие. (А может быть, не только осадить? Ведь неспроста так старательно “отрабатывал” следователь Маршака в допросах А. Введенского!)»[62].
В материалах дела было указано, что данная группа пользовалась «заумной», т. е. зашифрованной специальными приемами, формой выражения своего творчества, понятной для людей «своего круга» и защищавшей мистико-идеалистические философские концепции». Этой формулировки было вполне достаточно для обвинения по статье 58–10, которое и было выдвинуто в отношении арестованных.
На допросах Хармс признал, что он – «человек политически не мыслящий», но при этом «не согласен с политикой советской власти в области литературы» и желает, «в противовес существующим на сей счет правительственным мероприятиям», свободы печати, как для своего творчества, так и для литературного творчества близких ему по духу литераторов, составляющих вместе с ним «единую литературную группу». Поскольку он, вместе с Введенским, до образования группы обэриутов также входил в «Орден заумников DSO», то по этому поводу он сообщил, что их «заумь, противопоставляемая материалистическим установкам советской художественной литературы, целиком базируется на мистико-идеалистической философии» и «является контрреволюционной в современных условиях». Таким образом, Хармс признал свою деятельность антисоветской.
Примерно такие же показания дал и Введенский, упомянув заодно множество имен людей, не проходивших по делу. Среди прочих им было названо имя Шварца – главным образом в контексте описания Введенским своих дружеских связей вне редакции и различных вечеринок: «Одновременно происходило сращивание нашей антисоветской группы с аппаратом детского сектора на бытовой основе, – сообщал Введенский. – Устраивались вечеринки, на которых, помимо меня, Хармса и др., присутствовали Олейников, Дитрих, а также беспартийные специалисты детской книги Е. Шварц, Маршак и т. д.».
Ираклий Андроников, будучи самым юным из заключенных, высказывался, по всей видимости, в полном соответствии с предписаниями следователей: «…для проталкивания в печать своих халтурных, приспособленческих и политически враждебных произведений для детей, группа использовала редакторов ж. “Еж” и “Чиж” и детского сектора Шварца, Заболоцкого и др., с которыми группа поддерживала тесное общение и в нерабочей обстановке. <…> Идейная близость Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского с группой Хармса – Введенского выражалась в чтении друг другу своих новых стихов, обычно в уединенной обстановке, в разговорах, носивших подчас интимный характер, в обмене впечатлениями и мнениями, заставлявшими меня думать об общности интересов и идейной близости этих лиц. В ГИЗ Хармс и Введенский приходили постоянно, проводя почти всё время в обществе Шварца, Олейникова и Заболоцкого, к которым присоединялся и Липавский, и оставались в нем по многу часов. Часто, желая поговорить о чем-либо серьезном, уходили все вместе в пивную под предлогом использования обеденного перерыва». И еще: «Редкие, но совместные посещения Шварцем, Хармсом и Введенским симфонических концертов и совместное посещение Шварцем и Хармсом выставки картин художника Нико Пиросмани и также на открывшейся выставке картин художника Филонова, на которой я также встретил их, так же, как обмен мнениями по этому поводу в редакции, в присутствии Введенского, Заболоцкого, Олейникова и Липавского, окончательно убедили меня в том, что эти люди связаны между собой интимной близостью, выражающейся в беседах и настроениях… Я был неоднократным свидетелем оживленных уединенных бесед между Шварцем, Олейниковым, Заболоцким, Хармсом и Введенским, которые прекращались, как кто-нибудь из посторонних к ним подходил».
Проявивший «сознательность» Андроников был освобожден через месяц после ареста. Остальным арестованным в марте 1932 года выездная сессия коллегии ОГПУ вынесла обвинительный приговор: Туфанову – 5 лет заключения в концлагере; Хармсу и Введенскому – по 3 года лишения прав проживания в крупных городах. Обэриуты пережили в тот год первый удар и первый арест. Впрочем, в этот раз после кратковременной высылки в Курск Хармсу и Введенскому было разрешено в ноябре того же года вернуться в Ленинград, а их гражданские и писательские права были восстановлены.
