Двадцать лет спустя Евгений Львович вспоминал об этой поездке со смешанными чувствами. Часть его спутников в путешествии по Грузии были людьми сложными и крайне амбициозными, а новые знакомые с их радушием и строгим соблюдением застольных правил, с вечной улыбкой, несмотря на видимую доступность, оставались закрытыми для всяческих попыток понять их, для глубокого общения. Шварц чувствовал себя в Грузии чужим и за преувеличенным гостеприимством то и дело угадывал холодность. Впрочем, встречались и исключения. «Иногда на наших обедах (в Тифлисе) появлялся ладный, смуглый, сосредоточенно-жизнерадостный Паоло Яшвили и томный от полноты барственно милостивый Тициан Табидзе, – вспоминал Шварц. – Яшвили был внимательнее к нам, проще держался, не прятался в зарослях вежливости, как многие другие представители Союза <писателей>. Прост был и Табидзе по величественности своей». Этих двоих грузинских поэтов еще раньше полюбил и Борис Пастернак, переводивший их стихи и близко с ними друживший.
Возвращение из Грузии домой Евгений Львович вспоминал с чувством облегчения. «…Поезд утром подходил к Ленинграду, – писал Шварц, – и двойное чувство испытывал я: чужая природа и самые близкие люди ждут меня. Дом и не дом. Чувство дома в запахе полыни, выбеленных домиках, криках кузнечиков, теплой ночи – тут начисто исчезло. Только недавно поверил я, что дом мой здесь. Но и тогда уже в самом городе любил я его строгие и растерянные, разжалованные дворцы. Ленинград – не суетливый, сохраняющий высокие традиции – и так далее и тому подобное, сохранял строгое, высокое выражение, но вокруг всё было в жизни очень скудно, северно. Но вся моя жизнь, всё, что было мне в жизни дорого, переплелось навеки с этой стороной России». Чем ближе подъезжал он к городу, тем больше забывал о своей южной родине. И вот под сводами огромного вокзала он увидел Екатерину Ивановну, бледную, тоненькую, только что оправившуюся после болезни. Обыкновенно она не встречала его на вокзале, но в этот раз они впервые расстались на такой долгий срок. Этим и кончилось его путешествие, осмыслить которое во всей его полноте ему еще только предстояло.
«И вот, вернувшись отуманенным от вечного напряжения среди чужих, – вспоминал Шварц, – попал я в ледяную область друзей. И тут я был чужой. И только в притихшем доме нашем я почувствовал, что жизнь продолжается».
Весной 1935 года был образован филиал Ленинградского ТЮЗа, основателями которого стали Борис Зон и группа его учеников, а постоянными авторами-драматургами – Александра Бруштейн, Леонид Любашевский и Евгений Шварц. В следующем году в театральных афишах театр был назван Новым ТЮЗом.
В январе 1936 года на сцене Нового ТЮЗа возобновилась постановка шварцевского «Клада», а в марте того же года увидела свет премьера его новой пьесы «Брат и сестра». Ее сюжет перекликается с эпопеей по спасению челюскинцев из ледового плена, бывшей тогда у всех на устах. Ценность личности показана в пьесе как самое дорогое в нашей стране. Вот как рассказывал Шварц о своем новом произведении: «… Перед зрителем – мальчик, хороший товарищ, общественник, отличный ученик. Но всё это – в школе. Едва переступив порог дома, мальчик резко меняется. Он мрачен, раздражителен, неразговорчив. Он говорит дерзости матери, грубит с младшей сестрой. В результате одного несчастного недоразумения – сестра в смертельной опасности, и произошло это по вине брата. Брат видит: весь город поднялся на спасение девочки, а на заводах гудят тревожные гудки, рабочие бегут к школе, воинские части двигаются по реке. Девочка в опасности! Несмотря на то что с этого момента пьеса как будто бы выходит за рамки отношений брата и сестры, “семейная линия” сохраняется. Основная тема – о поведении дома – не исчезает. Во всяком случае, таковы намерения и автора, и театра».
«Брата и сестру» трудно отнести к числу наиболее сильных вещей Шварца, но критика вполне благосклонно приняла эту пьесу и даже обнаружила в ней продолжение «сказочной» традиции автора. «В “Брате и сестре” сказка, пожалуй, меньше ощущается, – писала в «Литературном современнике» Алиса Марголина. – Но сказочная приподнятость, значительность каждого слова и каждого происшествия, особый сказочный трагизм, очень понятный детям, – всё это есть в пьесе, всё это создает ее поэтичность и освобождает от приземленности натурализма. Но сказочность, поэтичность не мешают “Брату и сестре” быть реалистической, даже психологической пьесой. Если в прежних пьесах Шварца находим порой детские остроты, рассчитанные на взрослых, то здесь и психология, и взаимоотношения героев, и сам язык рассчитаны на восприятие ребенка…»[68] Отмечалось критикой и то, что писателю неизменно удается говорить о детях серьезно, без тени искусственности и наигрыша, с полным пониманием их насущных интересов и проблем. На волне этого успеха Шварц написал и киносценарий по пьесе «Брат и сестра», но до постановки дело не дошло.
