Впрочем, судьба пьесы сложилась благополучно, и рецензенты преимущественно были благосклонны к ней, за исключением мягких упреков автору в недостатке внимания к советским реалиям и героям нового времени, которые «рождены, чтоб сказку сделать былью». Даже такая порядочная и глубоко неравнодушная к театру и литературе писательница, как Александра Бруштейн, сказавшая о «Снежной королеве», что Шварц «прикоснулся» к своим персонажам «живой водой – рукой художника… и та же рука советского драматурга неуловимо тонко подчеркнула в них те же черты, которые роднят героев Андерсена с нашей действительностью», отмечала, что «у нас нет еще ни одной сказки, подсказанной и вдохновленной чудесами нашей советской действительности». Эпоха жаждала прославления героев социализма – стахановцев, комсомольцев, гайдаровцев. А Шварц писал об общечеловеческих, вечных ценностях, и юмор его был обычно с грустинкой…
Тем временем слабели родители Евгения Львовича, и он всё чаще старался их навещать. Вспоминая тот период, Шварц отмечал характерное для него чувство неловкости при обсуждении с отцом своей работы, как будто не доверяя тому, что он стал писателем и что из него, в понимании его родителей, «что-то вышло». «Прошла “Снежная королева” у Зона, потом в Москве, – пишет Шварц. – Вот привез я папу на спектакль. Он держался всё так же прямо, как до болезни. Голова откинута назад. Он строен, как прежде. Но глаза глядят, не видя. Он сохранил десятую часть зрения в одном глазу. <…> Я боюсь, что отцу станет худо в жарком тюзовском зале, но всё обходится благополучно. Только он плачет, когда его трогает спектакль или шумная реакция зрителей. Через некоторое время после папиной болезни заболевает мама. <…> Поэтому на тюзовском спектакле ее нет. Припадки головокружения и тошноты начинаются у нее внезапно, она не решается выходить. Я бываю у них почти каждый день… Я всегда стараюсь рассказать что-нибудь, развлечь, но о своих делах говорю неохотно. О своей работе. Мне стыдно почему-то. А как раз это и важно ему. <…> Мне как будто и не в чем себя упрекнуть, но трудно держаться ровно и ласково с больными и слабыми, когда не было в семье привычного ровного и ласкового тона. Впрочем, живем мы дружнее, чем когда бы то ни было. И я снимаю дачу в Луге с тем, чтобы перевести к нам отца. Мама отказывается ехать. На даче, через пустырь от нас живет Наташа. А за углом сняли мы дачу для Сашеньки Олейникова и его бабушки».
Семью репрессированного Олейникова, как впоследствии и Заболоцкого, Шварц деликатно опекал, не подавая родным своих друзей ни малейшего повода для чувства неловкости в этой связи. В своем дневнике писатель отмечает черту времени: «От семей репрессированных шарахались, как от зачумленных». Сам он, как всегда, жил вопреки другим, наперекор своему времени.
В тот же период, когда Шварц активно работал над созданием «Снежной королевы» и «Кукольного дома», в конце тридцатых годов, он создал еще одно произведение, значение которого для мировой драматургии трудно переоценить. В мае 1939 года, перед тем как уехать на летний отдых в Лугу, он прочитал в Театре комедии Николая Акимова первый акт своей новой пьесы «Тень». Летом он успел сделать первые наброски второго и третьего актов. «Через несколько дней, как мы перебрались в город, читал я первый вариант в Театре Комедии. Второй и третий акты показались мне ужасными, хотя труппа приняла пьесу доброжелательно. Но мы уговорились с Акимовым, что я в “Синопе” переделаю сказку…»
И действительно, в санатории «Синоп» в Сухуми, куда Шварцы приехали на отдых в начале сентября, работа над пьесой продолжилась с удвоенной энергией. Отчет о своей работе писатель в первых числах октября направил в письме Акимову: «Дорогой Николай Павлович! Загипнотизированный, как всегда, Вами, я согласился, уезжая, написать второй акт за три-четыре дня. Приехав сюда девятого вечером, я написал числу к 15-му довольно чудовищное произведение. Пока я писал, меня преследовали две в высшей степени вдохновляющие мысли:
1. Скорее, скорее!
2. Что ты спешишь, дурак, ты всё портишь.
За этот же промежуток времени 9—15 сентября я получил телеграммы: 1. от Оттена (завлита Камерного театра), 2. от самого Таирова из Кисловодска и 3. От самого Маркова (завлита МХАТа). Во всех этих депешах меня просили поскорее выслать для ознакомления “Тень” и заранее делали пьесе комплименты. А у меня было такое чувство, что я ловкий обманщик.
Наконец, 15-го я решил забыть обо всем и писать второй акт с начала. Написал, переписал и послал вчера, 2-го. Переписал от руки и, переписывая, внес много нового… Звери, о которых Вы просили, не влезли. Попробую вставить их в третий акт. Зато, как Вы убедитесь, во втором акте есть ряд других, говоря скромно, гениальных мест.
