Думаю, нет необходимости далее опровергать каждое предложение или абзац пасквиля Ю. Рощина, занявшего три колонки на газетной полосе, местами набранного очень мелким, но жирным шрифтом, в котором все передернуто и искажено. В итоге критик без всяких доказательств выдал свое убийственное резюме: «Самоотверженность и верность общественному долгу, высокий порыв и чистота помыслов, умение быть в большом и малом кристально честным, слитым со всеми делами партии и народа, — все это, увы, во многом оказывается за пределами напечатанного. Идейно-воспитательный заряд «Записок» в лучшем случае равен нулю».
Ясно, что это был прицельный выстрел, тщательно рассчитанный, с явным намерением свалить ректора КарГУ с его высокого поста. Обычными методами, скажем, выискиванием недостатков в учебно-педагогической работе ректора солидного университета снять было непросто, хотя в принципе и такое было возможно, но это слишком рутинный путь. Тем более в университете он развернул кипучую деятельность и пользовался авторитетом. А если покопаться в его литературных трудах? Почему бы нет? Ведь в любом произведении, если поискать, можно найти изъяны. И публикация его «Записок» и ажиотаж вокруг них были очень кстати его противникам.
Статья нанесла глубокую рану, в самое сердце. Но Букетов не свалился, как ожидали организаторы провокации, продолжал трудиться, как и раньше. Не собирался сдаваться на милость победителя, а думал о наступлении… Он верил в справедливость. И решил добиваться ее там, где была сотворена эта пакость. Пришлось ехать в Алматы. Было у него намерение обратиться в ЦК КП Казахстана в отдел пропаганды и агитации, который ведал всеми печатными органами республики, попросить создать авторитетную комиссию, с ее помощью и доказать свою правоту. Это заняло бы всего лишь пару дней, достаточно было сравнить текст его «Записок» с критическим выступлением газеты, чтобы выявить явную нестыковку, натаскивание фактов. И еще — всего лишь полчаса времени, чтобы выслушать его самого. Но, увы, все двери «Большого дома» для ректора КарГУ, академика Букетова оказались наглухо закрытыми. И секретарь ЦК, ведавший идеологией, был вечно занят.
Здесь же Евней Арыстанулы узнал, что Ю. Рощин — вовсе не казахстанец, он проживал в Москве, лишь иногда прилетал в Алматы. У него была репутация весьма посредственного историка и скандального литератора. Самое удивительное было в том, что он свой пасквиль написал в начале года и тогда же предложил газете «Казахстанская правда», но ее главный редактор Ф. Михайлов, человек принципиальный и честный, к тому же опытный журналист, продержав у себя статью пару месяцев, вернул автору со словами: «Тут вы много несправедливо нагородили и в целом напортачили. А ректора большого университета сравнивать с Хлестаковым — вообще нонсенс. Тем более академик Букетов — уважаемый автор нашей газеты…» А молодой редактор «Ленинской смены» Федор Игнатов не мог отказать залетному столичному критику, хотя тоже не горел желанием печатать очередной опус Ю. Рощина, пользовавшегося дурной славой. Но когда ему кто-то из партийных боссов многозначительно намекнул: «Ты, Федя, гляди на потолок и хорошо смекай что к чему!» — тот не устоял…
По прошествии восьми лет, летом 1987 года, Камзабай Букетов приехал в Алматы с последним отредактированным автором вариантом рукописи «Записки научного работника», чтобы лично вручить его директору издательства «Жалын», который вознамерился выпустить в свет в прошлом заклейменную, ошельмованную повесть в виде книги, почуяв ветер перемен. Обрадованный таким вниманием к труду покойного брата, Камзабай Арыстанулы решился еще на один шаг. Сдав рукопись в издательство, он, как на крыльях, помчался к главному редактору «Казахстанской правды», тому же Федору Игнатову (видимо, за безукоризненное выполнение указаний из «Большого дома» его повысили в должности, но он там недолго удержался). В приемной редакции он назвал свою фамилию и сказал, что специально приехал из Караганды и просит, чтобы его принял самый главный…
«Секретарь зашла в кабинет редактора, — вспоминал позднее Камзабай Букетов, — а я задумался, как ему сказать в лицо: что он погубил моего брата, именно его поступок смертельно ранил больное сердце. Хотелось спросить: мучают ли его угрызения совести по ночам и есть ли у него намерение публично попросить прощения у аруаха[63] покойного или же я буду искать восстановления справедливости в ЦК партии… Не успел я настроиться на волну мщения, вдруг широко распахнулась дверь кабинета, оттуда стремительно выбежал сам редактор, стал меня тянуть за руку к себе.
