— Пожалуйста, проходите, Камзабай Арстанович! Очень рад, что вы пожаловали ко мне… И это примета нового времени. Настали другие времена, и политическая обстановка изменилась! Старое теперь — на свалке истории!.. Все труды незабвенного и дорогого Евнея Арстановича, его научное и литературное наследие — бесценны, настало время опубликовать их, все подряд! Да, да, пришло его время, дорогой Камза-еке, поздравляю вас от души!.. — Ф. Игнатов воскурил запоздалый фимиам в честь Евнея Букетова. — Да, Ебеке был неординарной личностью, он намного опережал свое время, — ораторствовал он. — Мы этого, к сожалению, в то время не поняли. Мешали узость мышления, закостенелость и клановые распри. Сейчас мне юлить нечего, были в нападках на него очень заинтересованные люди, один из них — я, который сидит перед вами — Федор Игнатов… Виноват, очень виноват, я совершил глупость, которую уже нельзя исправить. Я в вечном долгу перед памятью такого большого ученого, которым гордится весь Казахстан…
Он не давал мне рта раскрыть. Игнатов сидел передо мной, жалкий, пришибленный и виноватый, и все продолжал оправдываться. Мой визит оказался для него неожиданным, он никак не мог успокоиться, говорил часто невпопад, что подворачивалось на язык, не щадя себя. Я понял, что у него, как сейчас говорят, крыша поехала. Перед этим же некоторые верные друзья мне советовали, как войду в его кабинет, схватить Игнатова за шиворот и плюнуть ему прямо в лицо, сопроводив это крепким мужским ругательством. Но после его отчаянного, безжалостного самобичевания я совсем забыл те слова, которые приготовил заранее. Он умолял простить его грехи и этим меня полностью обезоружил — что я мог после этого ему сказать? У нас, у Букетовых, не было такого в роду, чтобы кому-то мстить или держать на кого-то зло…
Игнатов пристал ко мне как смола:
— Вы что-нибудь привезли? Опубликую на этой же неделе. У Евнея Арстановича не было слабых произведений, давайте любое, Камза-еке…
Вижу, что он человек без своего «я». Такие всегда плывут по течению. Притом всегда оказываются в выигрыше. И у меня прошло по отношению к нему все зло, не стал дальше его мучить. Да что с него взять-то? Он же несчастный стрелочник. А мне уже не оживить моего брата!
— Ладно, товарищ Игнатов, я поверил вам, наконец вы поняли свою ошибку… — сказал я примирительно. — Опубликовав ту скверную статью, вы сильно навредили моему брату, теперь вам же предстоит исправить допущенную оплошность. Больше мне нечего сказать…
— Кто из друзей вашего брата может выступить в газете? Было бы хорошо, если бы это был кто-нибудь из видных наших литераторов. Это было бы возвращением имени Евнея Арстановича народу…
— Алексей Брагин, Юрий Герт, Леонид Кривощеков, Галина Черноголовина… — я начал перечислять сразу пришедшие на ум фамилии его приятелей.
Игнатов, сняв телефонную трубку, начал их обзванивать. Наудачу нашел писателя Брагина, объяснил ему ситуацию. Добрейший Алексей Иванович сразу же согласился подготовить статью, так как он и Герт часто общались и переписывались с братом, они были настоящими его друзьями».
И вот 19 июля 1987 года «Казахстанская правда» опубликовала большое воспоминание-эссе А. Брагина под названием «И все-таки он победил». Эта вещь обрадовала многих его друзей, а некоторых, скажу прямо, даже испугала. Зато для всех Букетовых это был настоящий праздник. Ведь в течение долгих восьми лет, с мая 1979 года, когда увидел свет тот самый пасквиль, его имя было под запретом. А теперь официальный орган ЦК Компартии Казахстана как бы снял с него негласную опалу. Между прочим, печатая замечательное эссе о нем, редакция сопроводила его такой аннотацией:
Алексей БРАГИН. «И все-таки он победил»:
