Евразия и всемирность полностью

Сто лет тому назад «поэт рабочего удара» Алексей Гастев, находясь в сибирской ссылке, написал повесть под названием «Сибирская фантазия». В этой повести описывается путешествие по просторам Сибири в скоростном поезде: пассажирам поезда, почти мгновенно преодолевающим сотни верст, открываются картины все новых удивительных городов. Повесть Гастева хорошо передает чувство открытия новых и необычных форм человеческой жизни среди столь же незнакомой и неизведанной пустыни мира. Думается, погружение в пространство Сибири-Евразии как раз должно давать эффект такого схождения и непостижимого равновесия города и пустыни, неведомого будущего и незапамятного прошлого. В этой встрече нам открывается чудесная глубина жизни во взаимном отсутствии данного и не-данного, наличного и отсутствующего. Миссия Евразии есть не что иное, как открытие небесной глуби – или выси – человечества; открытие родной вечности, обращенной ко всем и каждому.

На фоне выдающихся достижений стран Восточной Азии и быстрого роста значения этого региона для судеб мира особенную актуальность приобретает вопрос о природе местных элит – главного локомотива «азиатского чуда». Для западных исследователей, особенно либерального направления, причины беспрецедентного взлета Восточной Азии остаются во многом загадочными, ведь этот взлет оказался возможным в условиях авторитарных (КНР) или так называемых гибридных режимов, соединяющих элементы авторитаризма и демократии (Сингапур, Малайзия, отчасти Япония). Стабильность азиатских обществ либеральные авторы склонны списывать на изощренные методы манипуляции общественным сознанием или даже на присущую жителям Азии покорность любой власти (мнение, распространенное еще среди древних греков). Впрочем, эта наивная покорность в глазах тех же европейских наблюдателей каким-то образом сочетается в азиатах с благоразумием и самой изощренной хитростью. В любом случае политическая пассивность населения в странах Восточной Азии не мешает их процветанию, что, по представлениям западных либералов, доступно только свободным людям. По этой причине Ф. Фукуяма считает «патерналистский авторитаризм» Восточной Азии самым серьезным вызовом Западу, хотя тут же признает, что в азиатских обществах имеется «глубоко укорененный моральный кодекс, который служит основой прочной социальной структуры и общинной жизни»[120]. Резонно спросить: может быть, этот «патерналистский авторитаризм» не так уж и плох, если он способен обеспечить общественный прогресс и к тому же имеет крепкий моральный базис? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно выйти за рамки западных представлений о сущности человека. Вопрос о природе азиатских элит касается самых глубоких, онтологических основ человеческой деятельности.

Главная особенность духовных традиций Восточной Азии состоит в безусловном, можно даже сказать, по-детски доверчивом принятии того, что изначально задано самой жизнью, а именно: опыта события, чего-то случающегося и – как предопределено самой природой события – интуиции со-присутствия в мировом потоке событийности. В событии сознание слито с бытием как становлением. Фундаментальная категория восточноазиатской мысли – «центрированность» (чжун\ условие всеобщего соответствия, согласия вещей, но соответствия в точке их превращения, перехода в инобытие. Событийность реальнее отдельных вещей. Все в мире существует не для себя, а для другого, первый закон жизни – самоотдача и преодоление себя. Если событие воплощает динамическое равновесие мирового круговорота, то центрированность есть среда и средство самопрояснения сознания в акте уступления, само-оставления. Событие не охватывается логикой тождества и различия, но утверждает уникальность каждого момента существования, которая принадлежит высшей цельности всего сущего. В свете события-центрированности мир есть голограмма, где малейшее изменение имеет вселенские масштабы. В нем единое и единичное нераздельны, единое совпадает с бесконечным богатством разнообразия жизни, причем и то и другое отсутствует в любой перспективе созерцания. Можно только реально переживать событие или видеть его отчужденные «следы».