Представление о реальности как событии имеет важные последствия для общественного сознания. Во-первых, оно требует признать общение и, как его логический предел, чистую сообщительность душ условием существования общества. Другими словами, совместность, содружество людей предшествуют индивидуальному существованию. Во-вторых, оно требует рассматривать общественную жизнь в перспективе бесконечного разнообразия жизненных случаев, метаморфоз, из которых состоит стихия повседневности, причем последняя в силу ее необъективируемости, непредставимо-сти выглядит ничем иным, как безусловным, вечным покоем. Только всеобъемлющая цельность покоя адекватна бездне жизненных превращений. В идеальном обществе, как сказано в даосском каноне «Дао-Дэ цзин», правитель пребывает в покое, а «люди сами собой управляются». Слово «управляются» соответствует здесь термину «превращение», «событие» (хуа). В-третьих, такое событие относится к усилию совершенствования, воспитанию и имеет, таким образом, нравственное измерение, ведь оно требует «оставить себя», отрешиться от всего частного и субъективного в себе и безупречно соответствовать потоку вселенской жизни. Превращение (хуа) в языках Восточной Азии означает также воспитание, просвещение, окультуривание.
Итак, невозможно иметь идею события или превращения, последнее можно только пере-живатъ. Соответственно, в человеке коррелятом центрированности выступает то, что можно назвать живым телом или телесным присутствием. Последнее всегда задано сознанию, предваряет всякий опыт и, конечно, несводимо к материальному телу. Оно вообще не допускает оппозиции сознания и тела. Присутствие этой, как несколько экстравагантно, но по существу точно выразился поэт, «темной звериной души», свободной и немой, удостоверяется со всей определенностью внутренней интуицией, но недоступно наблюдению; оно есть «тайник жизни» (М. Мерло-Понти). Центрированность, согласно китайской традиции, соответствует изначальной, дорефлективной цельности этого всечеловеческого тела. Она является прообразом тела еще и в том смысле, что цельность телесного бытия есть реальность интермодальная, предстающая средоточием всех модусов восприятия. Она носит характер динамического «скрещения» несоизмеримых планов существования, тончайшего зазора между ними, что соответствует еще одной важной категории восточноазиатской мысли – «пустоте», которая все разделяет и все в себя вмещает, все собирает.
Сущность живого тела – контакт, встреча, ревербирация, бесконечно утончающийся (или, если угодно, расширяющийся) духовный трепет. В точке контакта не на что смотреть: правда жизни, как сказал еще Конфуций, познается «молча на ощупь». Претворяющий Путь, гласит еще одна древняя формула, «подобен слепцу, идущему без посоха». Как следствие, главная категория политики в восточноазиатском регионе – это «великое тело» (да ти), как совместность всего сущего и в своем пределе – вездесущая между-бытность вещей в их взаимном превращении. Отчасти это напоминает «сверхвременное соборное тело», о котором говорил в России В. Муравьев. В западной феноменологии ему близко понятие «плоти мира» у Мерло-Понти.
Мудрый, по китайским представлениям, завоевывает почтение окружающих невозмутимым покоем, уподобляясь «куску земли». Наблюдение чисто практическое: нет ничего действеннее покоя, ибо покой – условие всякого движения и вместе с тем состояние мира, взятого в единстве его бесчисленных метаморфоз.
