Однако практицизм азиатского мышления имеет глубокую и прочную мировоззренческую основу. Евразийская метацивилизация ориентируется на глубинные уровни опыта, недоступные для рефлексии и, в сущности, неприемлемые для индивидуалистической мысли. Она воздвигнута на принципе априорной, спонтанной сообщительности, совместности всего живого,
Попытки Запада навязать евразийским народам свой набор индивидуальных прав и свобод закономерно провалились, ибо евразийский образ человека не менее глубок и универсален, чем западный. Однако нужно также понимать, что, к примеру, осторожное, мягкое, отчасти даже уступчивое с виду продвижение Китая на евроазиатском континенте в свете синергийного принципа является способом наращивания стратегического преимущества. Эта стратегия проистекает из как будто парадоксальной, но в действительности очень эффективной формулы, восходящей к Лао-цзы: чтобы получить, надо уступить, чтобы возвыситься, надо умалить себя, и т. д. Это, помимо прочего, означает, что в системе внутриевразийских отношений Россия может и должна взять на себя инициативу в определении форм и методов экономического и цивилизационного общения в сердце евроазиатского континента.
В общественной практике всеединство превращений, утверждаемое принципом синергии, соответствует тому, что в Китае называли «сердцем» или «чаянием народа», она же человеческая совместность или, можно сказать, глубина человечества в каждом человеке: реальность внешне смутная, но внутренне совершенно очевидная. Твердая вера в такую исконную сознательность жизни – одна из самых примечательных особенностей общественного сознания в евразийском мире. Современные китайские политологи часто апеллируют к этому, критикуя демократические институты Запада. Но их взгляд не так уж далек от современных (постмодернистских) представлений о демократии в Европе, где понятия общественности, народа и самой власти уже трактуются как нечто «пустое», отсутствующее в себе.
Итак, самопревращение как саморазличие предстает как самосокрытие. Таков главный закон евразийской метацивилизации, который выше идеологических систем и даже политической целесообразности. То же стремление Китая «скрывать свой блеск» проявляет себя во многих чертах китайской деловой культуры – от любви к подражанию иностранным брендам или готовности удовлетвориться ролью поставщика деталей для западной продукции до создания замысловатых сетей производственных, финансовых и торговых предприятий, где теряются индивиды. Азиатский бизнес, как известно, – явление в большой степени коллективное, его питательная среда – квазиродственное, подчеркнуто личностное общение.
Знакомство с восточными традициями предъявляет серьезный вызов позитивистской науке Запада. Восток учит понимать, что человеческая социальность непрозрачна и не представляет прямых свидетельств о себе; что в человеке скрыта «небесная» глубина. Это означает, что социум и самое «общественное животное» имеют своим основанием все те же разрыв, разделение, которые диктуют, помимо прочего, первостепенное значение вертикальной оси духовного просветления и, как следствие, неизбежность иерархии. Китайская Поднебесная не предусматривает равенства индивидов, хотя, конечно, допускает равноценность и равноправие людей. Власть в ней далеко не сводится к легитимации и даже не требует ее. Она равнозначна безмерной силе жизни.
В совместности небесного и земного измерений жизни китайская Поднебесная, как нам уже известно, являет себя, скрывая себя, складывается одновременно в себя и из себя. Этот фокус мирового круговорота – и фокус превращения себя в себя – проецируется в мир, пронизывая, нанизывая на себя все планы бытия. Случайно ли, что Китай повсюду проявляет интерес прежде всего к транспортной инфраструктуре и логистике, что дает доступ к ресурсам и рынкам, но позволяет не выдавать свое присутствие в экономике? Ту же природу имеет китайская практика покупки западных компаний без изменения бренда или, скажем, стремление китайских градостроителей подражать западным образцам в архитектуре. Контроль над инфраструктурой обеспечивает стратегическое преимущество во взаимодействии всех уровней социальной жизни, что и засвидетельствовано общеизвестными формулами китайской политики: «стратегическое партнерство», «общественная гармония», «единство в многополярности» и т. п. Эти понятия, по сути, стратегичны, то есть заведомо неоднозначны и соотносятся на самом деле не с предметами, а с конкретностью практики. Речь идет все о том же знании, слитом с бытием, которое по-китайски именуется «забытьем» или существованием «самому по себе».