Итак, в азиатской утопии трансцендентная истина –
Как бы там ни было, власть в Азии – это камертон, определяющий звучание мировой гармонии в ее бесчисленных регистрах. Она обладает привилегией устанавливать качество ситуации и «единственно возможный путь» жизни. Эта власть утверждает
«соответствия», подобия всего сущего, посредством лозунгов и воззваний на все случаи жизни. Логический голос власти возвещает встречу несходного, подобие несравненного, например:
Если в приведенных формулах и присутствует насилие, то оно скрыто в части, постулирующей подобие и преемственность вещей. В таком случае политическая онтология элит в Восточной Азии превосходит область собственно политики как столкновения интересов и воль. Она оправдывается имманентностью самой жизни, несводимой к понятиям или тем или иным формам политики. Ее природа, повторим, метацивилизационна. Власть в восточноазиатской традиции вообще не видна, хотя предполагает беспрепятственное видение всего. Та же утопия Ван Фучжи может быть истолкована в либеральном и даже демократическом ключе при том, что восточноазиатская политика сущностно элитарна. Оттого же политическая культура Восточной Азии допускает большое разнообразие политических форм. Как известно, Южная Корея, Тайвань, Япония перешли от авторитаризма к демократии. В то же время ряд государств, среди них КНР, Сингапур, Малайзия привержены авторитарным принципам правления.
Примечательно, что наиболее прочные демократические режимы Южной Кореи и Тайваня исторически являются прежде всего реакцией на кризис национальной и культурной идентичности. Сочетание очень разнородных факторов: претензия на роль ведущей культурной державы Восточной Азии, необходимость отмежеваться от Северной Кореи, антияпонские и антиамериканские настроения, распространение христианства и прочее – обусловило бурный, динамичный характер южнокорейской демократии, где политическая сцена полностью обновляется за двадцать-тридцать лет. На Тайване неустранимый конфликт между китайской и собственно тайваньской идентичностью при отсутствии амбиций, которые присущи Японии, Корее и тем более Китаю, предопределил сосуществование двух партийных блоков.
О перспективах демократизации восточноазиатских обществ можно судить по формам глобализации Китая, представленным в жизни китайской диаспоры и особенно разбросанных по всему миру «китайских кварталов», чайна-таунов. Китайской диаспоре свойственна подчеркнутая аполитичность и способность сотрудничать с любой властью. Подобно чистой имманентности «мира, спрятанного в мире», чайна-таун не участвует в «политическом театре» окружающего его общества, но это не означает, что он не присутствует в повседневности. Напротив, он выступает как своеобразная фабрика китайских культурных брендов, переливающихся всеми красками жизни подобно столь любимым китайцами огням фейерверка в темном небе. Бытие чайна-тауна – двойная пустота ярких образов и неприметного, невзрачного быта. Оно соответствует пределу «рассеивания», развоплощения власти, обнажающих динамический покой повседневности. Но даже оно немыслимо без наличия скрытой элиты, преданной подвигу самооставления.
Среди государств с авторитарным (точнее, фактически авторитарным) строем особенный интерес представляет Сингапур. Власти этого города-государства сознательно взяли курс на построение элитистского режима и добились на этом пути выдающихся успехов. По всем экономическим и социальным показателям современный Сингапур находится в числе самых развитых и процветающих стран мира. Он стабильно занимает одно из первых мест в мировом рейтинге «качества руководства», «экономической эффективности политики», а также чистых, благоустроенных и безопасных городов. По уровню «экономической свободы» он уступает только Гонконгу[125] (тоже, кстати, части авторитарного Китая).