Евразия и всемирность полностью

Встреча свободных людей, даже если самое подходящее для нее место – глухой угол, не предполагает и даже не терпит ни замкнутости, ни тем более изоляции. Жизнь в «пустыне» по определению заставляет человека открыться миру, и даже не просто миру, а его несотворенной, безусловной открытости: вместилищу всего, «чем богат мир». Там, где нет субъективного ratio, выстраивающего мир по лекалам логического параллелизма умозрения и действительности, есть только с виду хаотическая россыпь, непрерывно меняющийся калейдоскоп вещей (совсем не объектов[150]). В действительности это вещи вещие, веющие мировым всеединством, ибо они друг друга вмещают, всегда преломляются в иное, оправдываются своей инаковостью, в конечном счете восходят или возводят к абсолютной вещности самой жизни, совместности всего. Таков мир событий в их неисчерпаемом разнообразии, где ничто ни к чему не сводимо, и поэтому в нем нет отдельных предметов, а есть только единичность жизненных моментов. В нем нет ни тождества, ни различий. Их заменяет всеобщее подобие и его апофеоз: безупречная мнимость. Но в бездне событий таится всеобщая событийность: абсолютное превращение, неизменное в своей предвечной заданности.

Так видел мир даосский мудрец Лао-цзы. Его внутреннему узрению мир представлялся «роением», «кишением» всего и вся, но даосский патриарх смотрел сквозь мир и прозревал во всем происходящем возвращение к истоку. В центре мирового круговорота, согласно даосской традиции, хранится и все хранит в себе одна «великая вещь»: событийность всех событий. Это вещь, «в хаосе завершенная», «повсеместно действующая», и ее природа – одновременно абсолютная единичность и несотворенная цельность, «зияние», всепроницающая «скважность» (слово К. Малевича).

Метафизика вещей вещи на самом деле относится не к отвлеченной трансценденции, а к предельной конкретности и воспитывает, скорее, чувство комизма, курьезности всего происходящего. Отличное представление о ней дает рассказ X. Л. Борхеса о «некой китайской энциклопедии», где дается всеобщая классификация животных. Последние, учит наша энциклопедия, разделяются на: а) принадлежащие Императору; б) бальзамированные; в) прирученные; г) молочные поросята; д) сирены; е) сказочные; ж) бродячие собаки; з) включенные в настоящую классификацию; и) буйствующие как в безумии; к) неисчислимые; л) нарисованные очень тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти; м) прочие; н) только что разбившие кувшин; о) издалека кажущиеся мухами («Аналитический язык Джона Уилкинса»).

Борхес придумал поразительно точную пародию на китайское мышление, и притом в его наиболее зрелой фазе. Ибо курьез предполагает далеко не сразу открывающееся сознание совместности и даже взаимного проникновения всеобщего и частного, уникального и обыденного. Такова природа «хаотической завершенности». Перед нами, конечно, не определения, которые невозможны там, где нет организующего субъекта, и даже не обозначения предметов, а качества состояния или действия, ситуации, изломы неведомой цельности. Их очевидная нелепость проистекает из наложения отсутствующего всеединства на предметность мира, и чем они нелепее, тем больше в них мудрости: здесь незнание, как и свойственно иронии, подспудно удостоверяет интуицию мирового целого. Галиматья «китайской энциклопедии» есть на самом деле плод счастливого сознания. Как раз поэтому она комична.

Немалая часть китайской литературы представляет собой подобные перечни ситуаций, в которых комизм удивительным образом слит с нормативностью действия. Метафизическая реальность преломляется в них в отдельные моменты существования, подобные граням необозримого кристалла бытия, каковой и есть мир, и эти преломления побуждают смотреть на вещи по-разному. Еще Конфуций, взойдя на гору Тайшань, с комичной многозначительностью (так характерной для китайского ума) заметил, что с вершины горы «мир выглядит другим». Позднее китайские поэты искали вдохновение в способности «смотреть на вещи исходя из вещей», преодолев субъективный взгляд. Каков же мир на самом деле? Да какой угодно. Все зависит от того, как на него смотреть. Его лучше, то есть практичнее, принимать таким, каким он выглядит здесь и сейчас. Но принимать со смыслом, удерживая интуицию цельности бытия.

Грани вселенского кристалла не существуют отдельно от него, вещи причастны высшей реальности, но повороты кристалла носят характер разделяющего синтеза: они и рассекают первичную цельность бытия на два полюса инаковости существования, и удерживают их в совместности. Первый полюс – чистая внешность, декорум, отблеск. Второй – чистая внутренность, то, что «темнеет» в темной глубине опыта. Одно не сопоставимо с другим, но, как ни странно, совпадает с ним, ибо то и другое – тени мира: то, что остается в своей оставленности. Поистине, всякая вещь долговечна своей «тенью».