Евразия и всемирность полностью

Последняя фраза – шедевр утонченности суждения, наглядно демонстрирующий столь любимую жителями Восточной Азии слитность метафорического и буквального измерений языка, культуры и природы. Способ бытия вещей здесь – сокрытие, оно же ускользание в эстетической ауре опыта, «сокровенное слияние» (минъи, сюапътуп), которое, напомню, имеет характер взаимного сокрытия двух видов бытийной «тени»: явленной и ноуменальной, или того, что в первой главе «Дао-Дэ цзина» именуется «истоком» и «исходом» всего сущего. Бытие как тень, чтобы стать собой, должно сокрыться в себе и… стать «чудесным явлением», если угодно – явлением чуда. Созерцание «древности» (к примеру, в антиквариате) – лучший способ превзойти барьеры пространства и времени и вернуться к началу вещей. Это никогда не равное себе всеединство бытия как раз имели в виду чаньские наставники, которые требовали разрубить кошку не надвое, а «наодно» или «хлопнуть одной ладонью».

Кто хочет покоя, говорил Чжуан-цзы, должен «спрятать мир в мире». Сокрытость гарантирует безопасность. Однако в пределе ускользания вещей мир предстает во всей красе.

Двуединство или недвойственность «истока» и «исхода», сокрытия и явления неукоснительно проводится Дун Цичаном в его оценке отношения человека к вещам. Вещь, которая стала водоворотом сил и узлом в соотнесенности всего сущего, отмечает предел существования и побуждает к преображению. «Упоение вещами, достигая предела, обязательно откроет достоинства простоты и скромности, а крайнее возбуждение внезапно приведет к чистоте и покою духа», – пишет Дун Цичан. Итак, вещи в китайской традиции – проводники и наставники на пути духовного роста и преображения, свидетели Великого Пути. Для конфуцианского ученого это означает достижение душевной «центрированности и выправленности». Качества ценные, помимо прочего, тем, что укрепляют здоровье и продлевают годы. Чисто китайское сочетание морального пафоса и жизненного удовольствия. «Встреча с древними, – говорит Дун Цичан о воздействии антикварных вещей, – смягчает ожесточившееся сердце и укрепляет ослабевший дух». Примечательный вывод. В нем слышится призыв не просто преобразить «забаву» в путь совершенствования, но и удерживать импульсы духовной жизни в их гармонической соотнесенности: порыв к бесконечности невозможно отделить от пропитанного иронией знания «безграничности ограниченного». Результат этого сочетания – «чудесное совпадение» видимого и невидимого, мгновения и вечности.

На фоне современных причитаний о пошлости «вещизма» невозможно не поразиться тому, что дальневосточная цивилизация учила находить в вещах источник самой чистой и глубоко нравственной радости. Культ курьезов будил интерес ко всему экстравагантному и экзотическому, в том числе к чужеземным вещицам. Надо сказать, что этот интерес намного превосходил рамки дозволенного официальным догматом о собственном культурном превосходстве. Как раз в области материальной культуры можно наблюдать свободный обмен предметами и практиками разных культур, что понятно: вещь может быть носителем любой идеи и способна пережить все исторические катаклизмы. Возможно, именно вещь, веющая вечностью, послужит основанием мета-культурного содружества людей и народов Евразии. А лучший способ познания этой реальности – путешествие по евразийским просторам, которое впервые в истории станет истинно глобальным.

Что такое Великий шелковый путь? Растянувшийся на тысячи километров транспортный коридор, на обоих концах которого смутно зияли два мира – Китай и Рим, друг друга не видевшие, но упорно грезившие друг о друге, как только и можно грезить в бескрайней пустыне. Его конечная/начальная точка находится километрах в тридцати к западу от города Сианя – наследника древней китайской столицы Чанъань. Веками Шелковый путь созидал в сердце азиатского континента космополитическую атмосферу свободного смешения народов, рас, языков, религий. По существу, это была первая в человеческой истории сила реальной глобализации мира. Но за переливами его многокрасочной жизни и сплетением культур внимательный взгляд будущего историка разглядит, возможно, и некий внутренний путь человеческого духа от бытового космополитического гуманизма к новой, универсальной человечности, проблескам чувства всемирной со-ответственности, которое всегда таится в готовности людей к согласованию их идей и идеалов.