Повороты кристалла представляют собой события, которые остаются в индивидуальной и коллективной памяти, и в конце концов образуют репертуар символических типов, хранимый традицией. Эти типовые формы движения, речи и мысли составляют матрицу образования в школах культурной и общественной практики. В них есть изрядный элемент курьезного, потому что они приказывают одновременно «уходить вовнутрь, выходить вовне». И предъявляют они образы столь же гротескные по содержанию, сколь и нормативные в практике. Их исток – внезапные прозрения мастера, и они, в сущности, так же случайны, как пародийная классификация Борхеса. Однако событие всегда случайно. Поэтому споры о том, какая школа лучше, лишены смысла и табуированы традицией.
Вернемся к двухполюсному видению Лао-цзы. Оно предписывает, что мудрый выявляет единичности, ничего не разделяя. Он умеет «смотреть на мир, сообразуясь с миром». Это значит, что в его видении, которое по праву называли утонченным, поскольку оно сводит воедино несходное, все на виду, но никто ничего не видит (не разделяет). В нем и через него опознается природа Дао – ни от чего не удаляющего и ни к чему не приближающего Великого Пути, о котором можно сказать словами другого даосского философа Чжуан-цзы: «Граница безграничного – безграничность ограниченного». Это формула свободы, потому что она позволяет всему быть чем угодно, не переставая быть воистину.
Мы открываем здесь исток двух очень важных особенностей восточноазиатского миросозерцания: во-первых, идеала вольного и радостного, как в грезах, «странствия сердцем» в просторах мироздания и, во-вторых, культа беспристрастности, незыблемой центрированности, воспитывающей «бесчувственное чувство», а равно «зрение без видения», «слушание без слуха» и т. п. Одно удостоверяет другое по своему пределу: в забывчивости переноситься в другие миры – значит быть собой, глубина погружения в стихию чувственного восприятия отмерена бесстрастием. Жизнь представляет себя – и тем живет. Разные реакции на эту антиномию обусловили некоторые существенные отличия культурных традиций Дальнего Востока. Китайский мир выделяется среди них пафосом
Понятно, что пространство «вещей вещи», живая тишина лесной пустыни представляют жизненное единство более прочное и устойчивое, нежели то, которое доступно сознанию и мысли. Евразия и есть такое пространство par
Наследие китайской традиции показывает, как имманентное откровение, «красноречивая немота» вещей находили все более утонченное выражение в практике ритуалов и одновременно питали иронический культ курьезов. Одно оправдывало другое. Тот же антиквариат при всем завещанном еще Конфуцием благоговейном отношении образованной элиты Китая к атрибутам ритуального быта стали называть «древними игрушками». Одно из лучших произведений на эту тему принадлежит известному художнику и теоретику искусства Дун Цичану (начало XVII в.). Для китайского антиквара предметы вплетены в безбрежную сеть отношений, вселенское узорочье, которое в конце концов растворяется в теневом мареве предметного мира, универсальной вещности бытия. В этой целостности вещи поддерживают друг друга, не составляя формального единства, оставаясь в своем роде единственными. «В смешении вещей выявляется сила совершенства, и имя ему – узор мироздания», – цитирует Дун Цичан «Книгу Перемен». Декорум жизни оберегает и питает духовную истину: «Люди едины в том, что находят опору в вещах, а вещи служат опорой друг для друга. Пища поддерживается посудой, посуда поддерживается столом, стол поддерживается циновкой, циновка поддерживается землей… все сущее поддерживается сообщительностью между человеком и небесами. Весь Поднебесный мир – одна большая антикварная вещь»[151].