Евразия и всемирность полностью

Феноменология «плоти мира» получила радикальную трактовку у М. Анри, автора концепции материальной имманентности. Живое тело для Анри есть радикальная имманентность, которая превосходит (само)отстраненность телесного когито. Анри тоже полагает, что тело есть «основание правды бытия», «онтологическая привычка» и оно несет в себе память всего происходящего в мире. Однако он отвергает взаимообратимость внутреннего и внешнего в «самопроецировании» телесного опыта у Мерло-Понти и, соответственно, всякую условность в речи об истине. Вместо оппозиции внешнего и внутреннего тел Анри различает три вида телесности: во-первых, непосредственно переживаемое «органическое тело», которое несет в себе «внутреннее напряжение» и опознается как единое целое; во-вторых, «изначальное», «трансцендентное» тело, которое воплощено в единстве жизненного динамизма и соответствует «абсолютной субъективности»; в-третьих, «объективное тело» – единственное, признаваемое философской традицией Запада[46]. Органическое и объективное измерения телесности составляют тело в собственном смысле, тогда как «изначальное тело» есть подлинная Плоть мира (что и засвидетельствовано со всей торжественностью христианской евхаристией). «Абсолютный субъект», согласно Анри, познаваем в своей изначальной явленности внутреннему опыту или, можно сказать, чистой выразительности, предшествующей сознательному выражению и несводимой к тому или иному предметному образу. У Анри, по оценке современного комментатора, телесность становится «в буквальном смысле телом духа»[47], а в феноменологию возвращается потребность в чуде и таинстве. В одной из поздних работ Анри признавал, что тело в качестве феноменологической структуры «не поддается объяснению и не может быть выведено из того, что мы сказали об абсолютной жизни»[48]. Речь идет, по сути, все о том же многозначительно отсутствующем в философском лексиконе понятии живой плоти или телесной сознательности.

Понятие радикальной имманентности у Анри обнажает внутренний предел феноменологической теории и одновременно глубочайшую неопределенность в вопросе о природе телесного когито в истории. Философы редко замечают эту неопределенность, предпочитая рассуждать в категориях параллелизма сущности и явления и подменять бытийную выразительность субъективным выражением (эта опасность сопутствует и судьбе культуры). Она со всей очевидностью проявляется, помимо прочего, в спорах о природе теофании, образа божественного. Сам опыт истины как непосредственного восприятия, видения «лицом к лицу» дается сознанию в сокровенности актуального переживания, даром что в глубине этого мрака сокрыт чистый свет безусловной открытости миру. Быть и видеть изначально нераздельны. В глубине опыта сокрыто знание, которое является общим достоянием человечества. Вопрос в том, кто видит Изначальное?

Характерное для западного миропонимания отношение к этой проблеме ярко отобразилось, например, в замечательной статье Э. Блоха об утопическом сознании. Написанная в 1915–1916 гг., среди ужасов мировой войны, являющая причудливое, но по-своему характерное для Европы смешение христианских, марксистских и романтических мотивов, эта работа проникнута интуицией совпадения трансцендентного и имманентного начал и с предельной остротой ставит вопрос о том, как возможно явление образа истины из «неуловимо ближайшей глубины», каким образом из неизбывного «мрака настоящего» исходит свет, который знаменует конец времен. Светоч истины, утверждает Блох в конце статьи, с непостижимой неизбежностью дается нам в плавании в океане мрака:

«Только в отношении к грядущему мы можем опознать то, что ищем или чем мы “были”, прежде чем вошли в движение времени… Начало свершится полностью в конце… С нами все сущее пробуждается за пределами ныне действующих законов применения вещей и движения внутри неисчерпаемой потенциальности. Но мы несем искру конца через весь ход истории, и эта искра все еще грядет, полная бесспорной, объективной фантазии. Вот почему во всем, что мы созидаем, вечно созидаем – с нашим опытом, барокко, музыкой, экспрессией, самопознанием, эрой Царства, – бушует шторм, который приходит из всего, что есть неустоявшегося в человеческой природе и влечет к огненному языку Писания, к непостижимому индивидууму, раздиранию завес, и не только в каждом древнем храме, – дух несокрытой утопии, как дух сокровенного человека, в конце концов воссияет…

Неведомое вокруг нас есть глубинная основа для явления мира, и именно по этой причине вспышка будущего знания, безошибочно ударяющая в нашу тьму, и один вечный неформулируемый вопрос закладывают неизбежно достаточное основание для явления, для прихода в другой мир»[49].