Евразия и всемирность полностью

Между тем восточные традиции обращены именно к внутреннему телу как «животворному присутствию», «тайнику жизни» и требуют как раз «забыть», «оставить» внешнее, физическое тело, а также отказаться от противопоставления активного субъекта и пассивного объекта, воздействия и реакции. Внутреннее тело имеет много странных для обыденного сознания особенностей. Оно как будто занимает определенное пространство, но это пространство не поддается количественному измерению, «отсутствует в себе» и проявляет себя в виде отдельных точек, которые все находятся на одинаковом, но неопределенном расстоянии друг от друга. Одним словом, оно имеет протяженность и даже бесконечно большую протяженность, но не имеет длины; в нем все столь же далеко, сколь и близко[53]. Нетрудно представить, что это пространство, подобно сфере, утверждает взаимозаменяемость целого и точки; оно есть одновременно безграничная среда и несчислимо малое средоточие, все вмещает в себя и находится внутри всего.

Отсюда вытекает другая важнейшая, неоднократно упоминавшаяся выше характеристика такого тела: оно есть пространство (само)превращения и самопревосхождения. Это пространство середины-среды, вездесущей срединности. В нем все существует постольку, поскольку устраняется, оставляет себя, в нем все присутствует в той мере, в какой отсутствует. Как раз оно имеется в виду в классической формуле древнего даосизма: «В себе не имей, где находиться, и все вещи проявятся сами собой». Жизнь телесного сознания – игра видимого и невидимого: именно самосокрытие вселенского тела выявляет все конечные тела. Это пустотное, постоянно самоопустошающееся тело воплощает высшую цельность, которая остается неопределимой и значимо отсутствует в каждый момент времени и в каждой точке пространства. Это тело настолько же самодостаточное, полное в себе, насколько и отсутствующее[54]. Оно есть тогда, когда его нет, или, как гласит изречение учителей тайцзицюань, «рука – не рука, в каждом месте – рука». Оно требует развивать в себе способность целостного восприятия, которое превосходит восприятие отдельных органов чувств. Как говорил древний даос Чжуан-цзы, мудрый «слушает не ухом, а сердцем, не сердцем, а ци», и дыхание у него «идет из пяток». Это тело, которое охватывает само себя и, следовательно, само пребывает в себе, как эмбрион в материнской утробе, как «Адам в раю». Оно же есть неопределенно тонкая граница между внутренним и внешним мирами.

Способность к взаимной подстановке пустотной цельности духовно-соматического тела (не ведающего границ тела физического) и его отдельных точек отсутствовать в присутствии и наоборот как раз и составляет секрет знаменитого китайского гунфу. Говоря конкретно, речь идет о способности мгновенно «оставить», «опустошить» себя в точке физического воздействия (сгущения, напряжения), но благодаря этому безупречному «уступлению» задействовать весь потенциал своего жизненного – сферического или спиралевидного по стереометрии – пространства.

Как и в классификации Анри, внутреннее тело в китайской мысли превосходит себя внутри себя. Оно непосредственно воспринимается в качестве «тела жизненной энергии», напоминающего «органическое тело» у Анри, но это тело хранит в себе таинственную глубину «первозданной цельности», «изначального образа», в котором исчерпывают себя все мыслительные оппозиции. Его присутствие внушает образы «зияющего мрака», «свертывания», «скольжения в бездну», что отчасти напоминает описание гиле у Гуссерля.

Теперь не покажется удивительным, что природа последних глубин телесности имеет много общего с природой воображения, ведь эти глубины существуют для нас лишь как ускользающий фантом, а, по справедливому замечанию Г. Башляра, «воображать – значит отсутствовать». Недаром на Востоке боги и куклы родственны друг другу: пустота тела есть деятельная среда и сила преображения, пространство мечты, открываемое куклой. Но речь идет, конечно, о динамизме самого воображения, подспудном потоке телесного когито, несущем эфемерные, фантомные образы, не имеющие «идеи» (т. е. формы), лишенные предметности. Этот поток очерчивает темный, недоступный внешнему взору горизонт внутреннего опыта. Недаром в Азии медитативная практика называлась «помрачением сердца», «сокрытием сердца».