Между тем с женой я помирился в тот же день; мне ее ужасно жаль было. Она была в ожидании родов, и надо было ее щадить. Так прошло несколько дней. Вдруг я почувствовал себя нехорошо, у меня появился сильный жар, и я слег. Оказалось, что у меня корь. Все лицо покрылось струпьями — и на некоторое время я совершенно ослеп. Жена самоотверженно ходила за мною; но тут подоспели ее роды. В доме поднялась тревога; я лежал беспомощный; жена металась в страшных муках; единственная прислуга в доме выбилась из сил. Но тут подоспела акушерка, явилась на помощь и моя мать, и неизбежное шло своим обычным порядком. После мучительной ночи, после раздирающих душу криков все вдруг затихло. Помню, точно сквозь сон, что мать моя подошла ко мне, нагнулась к самому моему уху и поздравила меня с рождением дочери. Я не выразил никакой радости по поводу этого события, но был несказанно счастлив, что кончились муки страдалицы, что наступила тишина.
Жена поправилась раньше меня, а когда наступило и мое выздоровление, я узнал, что нашу девочку отдали кормилице в трех верстах от города, и, таким образом, я даже в глаза не видел своего первого ребенка.
После моего выздоровления я бросил было совсем мысль о бегстве, мне было очень жаль и жену и ребенка, и я начал было думать о возможности устроить другую жизнь в Вильне же. Но вскоре разум стал брать верх над чувством. Убедившись, что в родном городе, окруженный давившей меня сферой фанатизма, ничего путного не добьюсь, в особенности же без средств и поддержки, я, воодушевленный письмами брата, снова и окончательно решился бежать.
Но где взять деньги хотя бы на дорогу? Железной дороги из Вильны до Киева еще тогда не было, и добраться до него было очень нелегко. Мои 100 рублей все еще лежали в обороте у тестя, от которого, не возбуждая подозрения, я их требовать не мог. Мой «банкир» без разрешения тестя и жены больше денег не дал бы мне; некоторые мои знакомые, посвященные в мой план и одобрявшие его, материальной поддержки не могли мне оказать. Что делать?
И вот я решился на самый рискованный шаг. У моей тещи, женщины простой и почти невменяемой, не игравшей никакой роли в доме, было несколько ниток порядочного жемчуга, которого она никогда почти не надевала, но которым иногда, по субботам и праздникам, украшалась моя жена, отправляясь на молитву. Жемчуг стоил около 200 рублей, и под залог его легко было достать 100 рублей. Он всегда лежал в незапертом комоде, и я во всякое время мог добыть его.
Узнав предварительно, что под жемчуг мне действительно выдадут 100 рублей, я назначил себе день бегства. Не помню, по каким соображениям я выбрал воскресный день. Гораздо удобнее было бы, казалось, уехать в последние дни недели, то есть до субботы, когда ни жена, ни теща жемчуга не надевали. Между тем я имел дерзость заложить его в четверг, почему весь субботний день, накануне моего бегства, я был в страшной тревоге, не обнаружится ли отсутствие жемчуга. Я бледнел и дрожал каждый раз, когда жена или теща ходили за чем-нибудь в комод: вот-вот спохватятся жемчуга, и все погибло. Но прошла суббота, жемчуг не понадобился, и я успокоился.
Сделав все приготовления к бегству, я накануне субботы отправился пешком за город, отыскал женщину, у которой находилась моя девочка. Ей было тогда около двух месяцев, и я впервые ее увидел. При виде ее улыбки во мне пробудилось нечто вроде родительского чувства и угрызения совести, но в мои девятнадцать лет все это легко улетучилось.
Утром в день моего бегства я, по обыкновению, отправился в молитвенный дом на утреннюю молитву, забрал с собою
Вернувшись домой, я, как и всегда, позавтракал с женой, которая сейчас же отправилась в отцовскую лавку, не подозревая, разумеется, что мы долго не увидимся… Не помню теперь, что я перечувствовал в эту минуту. Но, должно быть, я не особенно волновался или же сумел скрыть свое волнение, если жена не заметила ничего выходящего из ряда ни на моем лице, ни в моих движениях.
По уходе жены я спокойно забрал с собою деньги и паспорт, надел осеннее пальто на летнюю пару, хотя было очень жарко на дворе, спокойно вышел из дома и отправился пешком на вокзал железной дороги, предварительно оставив письмо на имя отца, в котором откровенно сообщил ему, что уезжаю в Киев, что решился учиться и поступить в университет, что заложил жемчуг, принадлежащий теще, за 100 рублей, который во всякое время можно выкупить, и что не советую никому гнаться за мною, потому что мое решение бесповоротно.
