Евреи в России: XIX век полностью

Впрочем, я как-то особенно равнодушно отнесся к великому событию. Равнодушно оставил я отчий дом, чтобы отправиться к венцу (хупе — балдахин), безучастно, под хупе, после молитв и благословений, надел кольцо на палец невесты и произнес формулу венчания («Ты мне посвящена этим Кольцом по закону Моисея и Израиля»), обошел, при пении и молитвах, вокруг жены семь раз, после чего мы с женою направились все пешком к дому ее отца, где я должен был прожить три года. Не трогала меня шумная встреча у тестя с пением и музыкой, не восторгался я «золотым бульоном» (куриным), которым угощали меня сейчас после венчания и который я должен был есть с женой из одной тарелки, хотя, по еврейскому обычаю, я в этот день постился и ничего не ел с самого утра. Наконец, мало веселил меня свадебный пир, на котором гости, по-видимому, очень веселились. Была музыка, две скрипки и контрабас, пел с помощником сам ломжинский кантор, молодые дамы и девицы танцевали польки и кадрили — мужчины не танцевали. Среди шума и гама, в страшной тесноте, был сервирован свадебный стол. Все ели и пили много, пели и дурачились, но без особенного веселья. Я все время сидел рядом с женой и никакого участия в общем веселье не принимал. После ужина жена куда-то исчезла. Вскоре образовался какой-то особенный танец из одних мужчин, которые подхватили и меня и затем под монотонным напевом «Берите, берите его» незаметно втолкнули меня в отдельную комнату, где было приготовлено брачное ложе…

Семейная моя жизнь в доме тестя потянулась хотя и сытая, но крайне однообразная. Жена с раннего утра уходила в лавку своего отца, в которой она заведовала всем, редко приходила к завтраку, к обеду являлась на полчаса и возвращалась домой около 12 часов вечера. Я же целые дни должен был проводить в молитвенном доме и заниматься Талмудом. Тесть мой все мечтал, что из меня выйдет также ученый раввин, как его другой зять, Ланг, но я не завидовал славе моего свояка, о раввинстве не мечтал, а все почти свое свободное время посвящал «запрещенным книжкам», которые в Вильне нетрудно было достать.

С женой я ничего решительно не имел общего, хотя мы жили с ней довольно любовно и согласно. У нее, кроме лавки своего отца, не было никаких умственных интересов, она не имела ни малейшего понятия об окружающем мире. Она умела читать и писать только по-еврейски, то есть на жаргоне, и, будучи крайне набожной, читала только — и то лишь по субботам и праздникам — религиозные книги, наполовину их понимая. В высшей степени честная натура, скромная, добрая, любящая, она достойна была всякого уважения, но мне в восемнадцать лет этого было недостаточно. Неудивительно, что я стал тяготиться сытой жизнью у тестя чуть ли не сейчас же после медового месяца…

Большим развлечением служило мне участие в рукописной газете, которую задумал издавать еженедельно кружок еврейских молодых людей, любителей просвещения, которые пригласили и меня сотрудничать в ней. Впрочем, наше издание скорее следует назвать литературным сборником, чем газетой, потому что в ней не было ни политики, ни «злобы дня». Содержание ее ограничивалось мелкими стихотворениями, рассказами, переводами с иностранных языков, философскими рассуждениями о материях важных, сатирами, анекдотами и шарадами. Все мы писали под псевдонимами, но хорошо знали друг друга. Каждый из сотрудников обязан был переписать один экземпляр журнала для себя и один для постороннего подписчика. Я работал в сборнике-газете усердно, и вскоре мои товарищи признали во мне великое еврейское светило, готовое озарить весь мир. Но я инстинктивно чувствовал, что я круглый невежда в смысле европейского просвещения, и потому стремился к приобретению знания хотя бы элементарных предметов в объеме гимназического курса.

Большим событием в виленской жизни в 1861 году было пребывание в Вильне, проездом в Варшаву, императора Александра II. Событие это радостно волновало все население города. Евреи были столь же воодушевлены — если даже не больше — радостью видеть своего царя, как и другие слои виленского общества. Они строили свои триумфальные ярки, украшали их гирляндами и цветами, выставляли на балконах свои оркестры музыки и на всем царском пути до дворца рядом с приветствиями на русском языке развевались флаги с надписью на древнееврейском языке. Наши русификаторы в настоящее время вряд ли допустили бы подобную ересь.

Судя по себе, могу с полной уверенностью сказать, что евреи от полноты сердца, с искренним восторгом встретили любимого государя, с опасностью для жизни теснились и бегали за его коляской и восторженной грудью кричали «ура!». Но замечательнее всего было то, что как лошади, запряженные в коляске царя, так и кучер были еврейские.