В Сувалки мы прибыли через два дня. Здесь, не отдыхая, я взял место у другого
Гродно, как один из главных центров северо-западного еврейства, поражал меня своей бедностью, скученностью и жалкой своей торговлею. Вильна, как известно, также не отличается ни богатством своего населения, ни красотою домов, ни гигиеническими условиями. Но, как родной мой город, он не казался мне никогда таким нищенским. Подкупает Вильна еще тем, что это — столица Литвы, что здесь пребывает генерал-губернатор, что здесь узел железных дорог, не говоря уже о чудных, бесподобных окрестностях.
Ничего этого нет в жалком Гродне. Я никак не мог постигнуть, чем питается его сорокатысячное население, как существует и как ухитряется еще иметь множество благотворительных учреждений.
Проскучав весь субботний день в
«Прелесть» его сказалась в следующую же ночь. Когда мы проезжали через громадный, густой лес, нас настигла страшная гроза. В несколько минут по узкой проселочной дороге образовался глубокий ручей; ослепительные молнии и раскаты грома чередовались беспрерывно; дождь лил целыми потоками. Несчастная лошаденка остановилась, понурив голову; столь же несчастный возница, промокши до костей, забрался ко мне в бричку, которая, впрочем, плохо защищала от ливня. Такие минуты, при такой обстановке, ночью, среди темного леса, я переживал впервые — и мне казалось, что сам карающий и грозный Бог Израиля преследует меня лично за побег от жены и за намерение оскверниться европейским просвещением…
На шабаш, то есть в пятницу в полдень, мы наконец прибыли в Пинск. Каким грязным и убогим казался мне тогда этот уездный город! На улицах кипело, как в муравейнике. Кроме евреев, казалось, никого в городе не было. Все в длинных, рваных, засаленных балахонах, с длинными, болтающимися пейсами, в каких-то особенных еврейского покроя картузах. Лица у всех измученные, испуганные, отталкивающие; ни на ком не видно и тени улыбки; все куда-то спешат, бегут; еврейский жаргон нараспев режет уши. В особенности раздражает визг евреек-торговок, старых, грязных, в лохмотьях, но в париках и чепцах. Все это возбуждает отвращение и в то же время вызывает невольную жалость к этой нищей массе, цепляющейся за жизнь, работающей и рыскающей с утра до ночи, чтобы насытить свои голодные желудки и покрыть свою голытьбу. И в который уже раз возникал у меня вопрос: чем же живет эта многомиллионная толпа, как сводит концы с концами, какие у нее цели и стремления? Но неопытный ум, не имея никакого понятия о жизни народов, о государственном строе, о политической экономии, не находил ответа на эти вопросы.
В Пинске у меня был дальний родственник. Узнаю, где он живет, и отправляюсь к нему. Родственник, сравнительно довольно зажиточный человек, но, как и все евреи в Пинске, страшный фанатик, встречает меня с удивлением, узнав, что я еду в Киев. Но я выдумал фантастический предлог поездки, которому он поверил, и я получаю приглашение «на субботу». Я принимаю приглашение с благодарностью, прошу содействия моего родственника к дальнейшему путешествию, которое мне и обещают. Провожу у родственника весь субботний день в молитвах, еде и беседе о божественных предметах. Между прочим, этот родственник доказывал мне величие еврейской религии вообще и незыблемость субботнего дня в особенности тем, что, как христиане, так и магометане, эти две всемирные религии, выросшие на почве еврейства, празднуют день отдыха в ближайшие от субботы дни: первые — в воскресенье, а вторые — в пятницу.
— Вот не хотели основатели этих религий праздновать день отдыха одновременно с евреями, однако не посмели отступить далеко от субботы, — победоносно говорил мой родственник, — не посмели
Я, глубоковерующий еще тогда еврей, не имевший никакого понятия ни о христианстве, ни о магометанстве, с благоговением слушал моего ученого родственника и еще больше проникся верою в святость субботы, — но, увы! ненадолго…
