Евреи в России: XIX век полностью

Перейду к изображению еврейского населения в Полтаве по сохранившимся у меня воспоминаниям. Как я уже сказал, коренное еврейское население Полтавы состояло из нескольких тысяч душ малороссийских евреев, там уже родившихся, — во всяком случае, из давних старожилов. Эта группа и по своему внешнему виду отличалась от польско-волынских евреев и «литваков». Я думаю, что не ошибусь, утверждая, что таково было еврейское население не только губернского города, но и городов и местечек всей губернии, за исключением, быть может, одного Кременчуга, который, находясь на речном по Днепру сообщении с Белоруссией (главный промысел там был лесной сплав и речной транспорт), больше напоминал белорусско-литовский город, чем малороссийский. Отличие малорусского еврейства выражалось и в языке. Добрая половина слов разговорно-еврейского языка состояла из русских и малороссийских слов: это был скорее немецко-русский, чем немецко-еврейский диалект. Произношение еврейских слов было тоже иное. Вместо литовского «дос», «вос» и польско-волынского растянутого «дуус» произносили «дус», «вус», без певучести, говорили без характерной еврейской жестикуляции. Даже чисто антропологически малороссийские евреи отличались от других: реже попадались чисто рыжие волынские типы и чисто черные литовские, меньше было изможденных с бледными лицами, со впалой грудью и искривленной спиной. Но зато не было в Полтаве и чернорабочих-евреев. Я не могу припомнить ни одного еврея-водоноса, грузчика, ломового извозчика, наподобие тысяч тех, которых я впоследствии видел в литовских городах. Были только ремесленники и торговцы.

Отличалось от других малороссийское еврейство и по своему внутреннему укладу. Я уже упоминал, что, за редкими исключениями, они превосходно говорили на местном малороссийском наречии; они носили платье общего мещанского типа, не было длинных капотов, не было особых, наподобие польско-еврейских, шапочек, ермолок и т. п. Попадались нередко евреи со стрижеными пейсами и даже с остриженными бородами. Но в общем они строго держались закона и внешним своим религиозным благочестием не уступали, во всяком случае, литовским евреям. Это внешнее благочестие не имело, однако, внутреннего содержания. Ученых (ламдим) было среди них очень мало, и в общем они представляли собою типичных амгаарацим, то есть невежественных в еврейской письменности людей, хотя каждый старался проявить понимание Торы и употреблял еврейские изречения, произнося их с ошибками и не всегда кстати. Религиозное поведение малороссийских евреев, я бы сказал, не вытекало из сознания постоянного общения с Божеством, каким проникнуто ортодоксальное еврейство Литвы. Благочестие было холодное, неодухотворенное; смысл обрядов и религиозных предписаний, которыми регулируется каждый шаг еврея, оставался темным, и поэтому и самая форма выполнения их была часто извращенная. Все выполнялось слепо, подражательно. В молитве не проявлялось никакой индивидуальности молящихся, все как бы по команде выкрикивали отдельные слова по установленному образцу. У малороссийских евреев я никогда не наблюдал экстаза в молитве, когда молящийся, проникая в возвышающий его дух смысл произносимых слов, становится как бы очевидцем величия Божества, сливаясь с идеей о нем и уничтожаясь как личность пред этим величием. В домашней жизни семьи малороссийского еврея не бывало разговоров на отвлеченные религиозные темы. Они причисляли себя к хасидам, но не было среди них приверженцев определенного цадика, тогда как Волынский еврей за своего цадика готов идти в огонь и воду. Не было у них и хасидской жизнерадостности, мистического настроения, поддерживающего дух. Словом, не было у них той высокой поэзии в религиозности, которая вносит столько теплоты в исполнение многосложных обрядов и предписаний, не было и радости в служении Богу.